Молодежь и проблема культурных констант

Вал. А. Луков

 

Культурные константы представляют собой долговременныецентры притяжения в рамках определенной социокультурной реальности иодновременно фиксируют ее границы, позволяющие идентифицировать культурную систему,отделить ее от других. В этой своей двойной функции культурные константывыступают для наличествующих тезаурусов в качестве арсенала культурныхсодержаний и форм, готового к активизации, немедленному развертыванию вактуальной ситуации (событии). Собственно, по культурным константам внутрисформировавшегося в той или иной социальной общности образа мира отделяются свое от чужого и чуждого и всемим придается ценностное измерение (Луков Вал., Луков Вл., 2008; Луков, Вал. А., Луков, Вл.А., 2005; Луков Вл., 2006; Гуманитарные константы, 2008). Свое (выраженное с опорой на культурныеконстанты) признается культурным и даже если «диким», то совсем не в томсмысле, какой придается дикости чужих (дикарей — с позиций данной культуры).

В этом контексте особым образом раскрывается и ценностныйаспект молодежи и молодости. Мы частично затрагивали этот вопрос в работах потеориям молодежи (Луков, 2007; Луков, 2008а). Здесь мы обращаемся к темсторонам ценностной проблематики вокруг молодежи, которые, во-первых, характеризуютмолодежь и молодость как культурные константы и, во-вторых, выявляют субъектнуюроль молодежи в формировании и поддержании культурных констант.

В культуре европейского типа — а в актуальной российскойситуации этот тип является доминирующим — молодежь и молодость как ее видовоесвойство соотносятся с позитивными образами жизненной силы, здоровья, успеха.Молодежь выступает как референтная группа для значительного числапредставителей старших поколений: стремление «омолодиться», составляющее мечтучеловека в разных культурах и отраженное в народном фольклоре как именноомоложение (т. е. физическое возвращение молодости при помощи чудесных средств,колдовских чар, магии и т. д.), в реальности некоторых культур (европейскойпрежде всего) трансформировалось в имитацию молодости при помощи физическихупражнений, гормонального и хирургического изменения тела, а также косметики,одежды, копирования форм молодежного поведения и т. д. Эти способы омоложениядавно уже выступают как социокультурная норма, а вокруг них сформировалисьцелые отрасли производства товаров и услуг.

Следует отметить, что для обществ традиционного типастремление «застрять» в молодости в принципе нехарактерно. Разумеется, здесьтоже ценятся сила, выносливость, ловкость, красота и другие свойства, лучшепредставленные у человека в молодые годы, но в основе социализационногопроцесса лежит все же признание мудрости старших, и именно здесь центрпритяжения, в качестве которого выступают культурные константы. Это находитотражение и в системе знаков и символов, ритуалах и обычаях. Так, во многихплеменах распространен образ «ребенка-старика»: нанесение на лицо ребенка белойкраской морщин, подвязывание искусственной бороды символизируют ожидание егоскорейшего взросления. Характерно, что ориентиром здесь выступает не молодойчеловек, а старик.

В то же время и в обществе модерна и постмодерна сквозьценностную константу молодости проглядывают следы традиционного отношения кмолодежи. Это, в частности, заметно в бытовании слов «юноша» и «девушка»,которые в повседневных ситуациях выступают не столько маркировкой конкретноговозраста, сколько знаками социокультурных свойств (Луков, 2008b).

Бытовое применение слова «юноша» довольно слабо связано спризнаками маскулинности и чаще отражает характеристики недостаточной зрелостииндивида. Контекст такого словоупотребления — положительный или нейтральный.Для обозначения социально не одобряемого поведения юноши как результата егонеопытности применяются иные лексические средства («зелень», «сосунок», «маменькинсынок» и др.). Подчеркивание маскулинности юноши строится на маркерах зрелоговозраста («настоящий мужчина», «мужик», «мачо» и т. д.). Напротив,недостаточная мужественность юноши часто в повседневной коммуникацииассоциируется с женскими образами («ты — как девчонка»,  «вы солдаты или девушки?» и т. д.).

Слово «девушка» в применении к лицам женского пола в бытовыхситуациях многозначно. Девушкой называют ту, которая не имела коитуса. Если этахарактеристика в европейской традиции считается добродетелью для лиц в молодомвозрасте, то в зрелом она обычно подвергается насмешке (старая дева).Требование к девушке непорочности до брака — широко распространенная традиционнаякультурная и этическая норма (обычно к юноше подобные требования не выдвигаютсяи его ранние половые связи не осуждаются), хотя у ряда народов имеются прямопротивоположные нормативные практики в отношении невесты. Современнаяевропейская модель пробных браков легализует существенно более широкую практикураннего вступления девушек в половые связи. В этом социальном контексте«девушка» — характеристика, ориентированная только на возраст.

Как видим, смыслы культурных констант, обозначающих молодежь,в современном обществе неустойчивы, противоречивы. Это естественное следствиеизменений в социализации, которые за последние два столетия (периодустановления индустриального, а затем постиндустриального общества) существеннодеформировали и сам социализационный процесс. Эта деформация, в теоретическомплане представленная видным американским социологом и этнографом Маргарет Мидчерез разделение культур на постфигуративную, кофигуративную и префигуративную— в зависимости от типа отношений между поколениями (Мид, 1988: 322–361),означает, что в естественной (природной) системе передачи социального опыта отстаршего поколения к младшим возникли бреши, в результате которых молодежь нетолько выдвинулась в число субъектов культурного воспроизводства (в известноймере это характеризовало и более ранние эпохи), но и стала источником культурныхконстант.

Данное обстоятельство требует пояснений. Тема старого и нового,отживающего и зарождающегося всегда была существенна для социокультурнойдинамики. В общественном сознании эта тема, среди прочего, постигается васпекте культурных констант, выступающих эталонами при интерпретациидействительности. Прошлое задает образцы, с которыми наличная ситуациясопоставляется и которыми она корректируется через различные социальныепрактики (включая практики социального одобрения/неодобрения, социальногоисключения и т. д.). Будущее осмысливается как предчувствие образцов, о чемсвидетельствует, в частности, социокультурный феномен моды. Настоящее в аспектекультурных констант обыденное общественное сознание чаще всего выпускает извиду: настоящее не более чем точка пересечения прошлого и будущего, а значит, внем реализуют или уже установившиеся образцы, или те, что стали заметны в тенденциии ожидаются в обществе.

Эта схема эффективна до тех пор, пока динамика измененийотносительно невелика. Но уже и в прошлом многие крупные исторические событияпридавали особенные черты процессу преемственности и смены поколений, в итогечего возникали феномены «поколения войны», «поколения революции» и т. д. Такиесобытия одновременно выступали как социализационные катастрофы, хотя могли незатрагивать существенно сферу действия и способы первичной социализации в самомраннем возрасте. В ХХ–XXIвеках число такого рода судьбоносных событий мирового масштаба заметновозросло. Эта тенденция в силу процесса глобализации все более значима длясоциализационных траекторий. Но кроме того, с середины ХХ века особую роль впорождении социализационных катастроф начинают играть и факторы, по видимостине имеющие свойств, присущих войнам и социальным революциям. Наиболее заметны вэтом плане обновления межличностной и межгрупповой коммуникации. Еще М. Мидпоказала, что этот фактор порождает разрывы в опыте поколений: «Сегодня жевдруг во всех частях мира, где все народы объединены электронной сетью, умолодых людей возникла общность опыта, того опыта, которого никогда не было ине будет у старших. И наоборот, старшее поколение никогда не увидит в жизнимолодых людей повторения своего беспрецедентного опыта перемен, сменяющих другдруга. Этот разрыв между поколениями совершенно нов, он глобален и всеобщ»(Мид, 1988: 361). Оценки М. Мид, вытекающие из анализа студенческих бунтов1960-х годов, которым скоро полвека, сохраняют свою значимость в том отношении,что схватывают почти у истоков развернувшуюся впоследствии тенденцию, сутькоторой в том, что мы вступили в новый период истории, когда «молодежь с еепрефигуративным схватыванием еще неизвестного будущего наделяется новымиправами» (там же: 321). Динамика социальной и культурной жизни, сопряженная сизменением связи поколений в социализационном процессе, предопределила и саморазвитие молодежи как социокультурной общности (во всяком случае на нынешнемэтапе ее развития; к этому вопросу мы еще вернемся). Она приобрела значительнуюавтономию в обществе и не только формирует свои ценностные комплексы, закрепляемыетезаурусами, но и в состоянии воздействовать с их помощью на старшие поколения.

В итоге в определенных ситуациях формирование культурных образцов иих поддержание переходит как социальная функция от старшего поколения кмолодежи. Но это обстоятельство не стоит связывать только с обновлением средствкоммуникации, значимость которого для социализации новых поколений сегодня врядли надо доказывать. По крайней мере два обстоятельства показывают, что и безвоздействия фактора цифровой революции молодежь при определенном стеченииобстоятельств способна освоить функцию формирования и поддержания культурныхконстант.

Первое из них особенно заметно в феномене молодежных городов. Вотечественной истории таковыми были ударные стройки комсомола 1930–1970-х годов(Комсомольск-на-Амуре, Магнитогорск, Братск, Набережные Челны, Нижневартовск идр.). В таких городах средний возраст населения был в пределах 25–27 лет, чтоозначало абсолютное доминирование молодежи в структуре населения и какследствие — в структуре социальных отношений и культурных практик. В 1973 г. вНабережных Челнах — в то время молодежном городе со всеми его признаками(молодежный состав населения, повсеместное строительство, быстрый ростпроизводства и т. д.) — мы записали интервью, где респондент (девушка, 20 лет)говорила: «Живем отлично, но все думаю: чего же мне не хватает? И когда вдругна улице увидела старушку, поняла: старушек мне не хватает! Здесь же у нас однимолодые». Это в своем роде обобщение социализационной проблемы молодежныхгородов. Подобные высказывания мы записали от ветеранов строительства БратскойГЭС в 2008 г. в Братске: стройка, начатая в 1954 г. с палаток в тайге, моглабыть осуществлена за четыре года главным образом на энтузиазме, которыйподдерживался благодаря преимущественно молодежному составу строителей.Критическая масса молодежи создавала условия для автономности и сплоченностинаиболее активной и готовой к трудностям работы и быта группы, в возрастномотношении однородной, но дифференцированной по своим статусам и ролям в процессесоциализации. В таких случаях практики формирования и поддержаниясоциализационной нормы (Ковалева, 2008) обогащаются новыми агентами и сценариямиреализации.

Существенно, что в образовавшихся в силу каких-то обстоятельств илиискусственно созданных долговременных сообществах, где «молодым не хватаетстарушек», возникают суррогатные формы перераспределения социализационныхфункций, когда источником культурных норм, а в конечном счете и культурныхконстант, становятся представители той же генерации, что и реципиенты этих норми констант. Правами, в традиционном социализационном процессе принадлежащимистаршим (отец семейства и т. д.), наделяются руководители, старшие подолжности, имеющие больший стаж пребывания в данном сообществе, неформальныелидеры, нередко сверстники и даже младшие по возрасту в отношении реципиентовнорм. Такие феномены проявляются, в частности, в долговременных коллективах соднородным возрастным составом (студенты, солдаты срочной службы и т. п.), гдесуррогатность перераспределения социализационных функций может вести к сменесодержания социальных институтов. Такова «дедовщина» в среде солдат срочнойслужбы, по происхождению являющаяся институциональной формой взаимодействия лицодного социального статуса в социализационном процессе, где дифференциациюсоциализационных ролей образует различие не в возрасте, а в том, сколько солдатуже отслужил. Дистанция между «дедом» и новобранцем во временном измеренииничтожна, но в социальном измерении это непреодолимое расстояние, такое же, какв обычных условиях между представителями разных поколений. Для армий XVIIIXIX века «дедовщина» была естественной,поскольку большой срок службы (например, 25-летний в российской армии)предопределял при равном воинском звании возрастное различие в масштабах целогопоколения. В современных условиях она выродилась в девиацию, отражающуюпотребность в социальной дифференциации, обычно строящейся на возрастных различиях,там, где искусственным путем выделена общность с однородным по возрастусоставом.

Второе обстоятельство представляет собойсоциализационное смещение в семье под воздействием приобретения ее молодыми повозрасту членами новых социальных статусов и ролей. Такого рода смещение мывыявили в ходе исследования читательской аудитории еженедельника «Собеседник»(проведено в 1995 г., опрошено 1196 читателей). В частности, было выявлено, чтов одной и той же возрастной группе (26–35-летних) самоидентификацияреспондентов с поколением «отцов» или «детей» приводит к существенным различиямв информационных потребностях. Не отличаясь по другим характеристикам, этигруппы по-разному определяют свое отношение к темам, которые хотели бы видетьна страницах «Собеседника» (в %, в порядке убывания ранга для «отцов»):

«отцы» «дети»

мораль 50,8 28,3

здоровье 42,7 47,8

событиякультурной жизни 37,2 39,1

светскаяхроника 27,1 37,0

экономика 20,1 13,0

молодежнаямузыка 19,1 37,0

спорт 17,6 21,7

военнаятематика 15,1 4,3

религия 11,1 6,5

Наиболее заметно смещение интересов молодежи, идентифицирующей себяс поколением «отцов», к проблемам морали и утеря интереса к молодежной музыке всравнении с молодежью, относящей себя к поколению «детей».

Данное наблюдение представляется особо ценным для социологиимолодежи. Самоидентификация старших молодежных возрастов по признаку«отцы»-«дети» оказывается чрезвычайно значимой в ценностных суждениях(Левичева, Луков, Сурина, 1996). Но и в более широком смысле, видимо, этотфактор действует, причем он может быть достаточно независимым от изменений вмакросоциальной среде и проявляться как своего рода константа социализационногопроцесса. При определенном сочетании внешних обстоятельств, а именно в периодынарастания эффектов префигурационной культуры, социализационные смещения воднородной по возрасту группе (в возрастной когорте) становятся «фронтовойзоной»: здесь можно наблюдать неоднородность давления молодежи на культурныеконстанты.

Такого рода наблюдения позволяют лучше понять феномены передачитезаурусов и культурного опыта от поколения к поколению. В исследованиях не разбыло отмечено, что представители старших поколений придерживаются традиционныхкультурных ценностей. При известных исторических обстоятельствах интерпретацияэтого факта не банальна. Дискуссия по такого рода проблеме возникла, например,при защите  О. В. Абдразаковойдиссертации, в которой были представлены результаты исследования социокультурныхориентаций городского населения в Республике Татарстан. Исследовательницапоказывала, что сегмент традиционной национальной культуры в современном городеудерживают представители старшего поколения. Но очевидность этого вывода былапоколеблена неясностью в объяснении истоков такой ориентации: ведь именно этопоколение в период своей молодости (в 1930–1950-е годы) было носителем культурныхконстант, направленных на разрушение или по крайней мере на игнорированиенациональных культурных ценностей и на распространение ценностей, связанных спостроением и социальным ожиданием общества интернационального, модернистского,считающего народную культуру пережитком. Именно это поколение в периодмолодости шло в авангарде борьбы с традиционной  культурой, искренне отрицало ее ценность. Каким же путем,постарев, оно стало опорой традиционных культурных норм и ценностей? Этотвопрос остается и сегодня не вполне ясным в социологии молодежи. Небезынтересныв этом плане исследования 2004–2008 гг., проведенные в рамках научной школытезаурусного анализа, развиваемой в Московском гуманитарном университете,которые показали, что в картине мира молодежи ядро очень устойчиво и поднаслоением привнесенных современностью культурных пластов сохраняются культурныеконстанты древнего происхождения (Луков А., 2006; Русанова, 2007; Сафарян,2008).

Представляется, что в конечном счете импульс сохранения образцов переходитна старшее поколение (а в нашем ракурсе можно его назвать «постаревшим молодымпоколением»), основываясь, во-первых, на константности социализации в самых раннихпериодах детства: первичная социализация и закладывает в культурную памятьконстанты, образующие в совокупности менталитет, который в период молодостиможет почти терять свои рамки, но он не истребим окончательно: во-вторых, надолгих культурных волнах, нередко незаметных в обыденности, но в силуавтономности повседневной жизни по отношению к управляемым макросоциальным структурам,институтам, процессам оказывающей воздействие на людей вне осознания этогофактора. Мы здесь имеем дело с популяционным эффектом, возможно — ноосферным:тезаурусные конструкции продавливаются в новых поколениях вне контроляуправляющих систем. Вполне вероятно, что это относится не ко всем тезауруснымконструкциям, а к тем, которые сформировались во времена пассионарностинации или иного сообщества. Эти конструкции могут быть по отношению друг кдругу даже и антагонистическими. На новых этапах они встраиваются в новыекомбинации смыслов, мотивов действия, оценок ситуации и т. д. Из чего следует,среди прочего, что исследование ценностных ориентаций молодежи мало что проясняетв отношении общества, если оно не учитывает движения в общественном сознанииновых поколений культурных констант.

Учитывая это, следует признать, что выделение в культурном процессепрефигуративной культуры, где молодежь задает культурные образцы старшимпоколениям, не является бесспорным, хотя окружающая действительность как быподтверждает наличие подобных феноменов. Вполне вероятно, что подпрефигуративностью скрываются более основательные пласты межпоколенной передачисоциального и культурного опыта (включая и системы культурных констант), которыена поверхности искажаются в ситуациях социальной аномии, т. е. преимущественнов переходные периоды. Переходные периоды завершаются наступлением стабильных периодов,где в поддержании и передаче культурных констант вновь на первый план выходятпоколения старших. В исследованиях мировой культуры это уже нашло теоретическоезакрепление (Луков Вл., 2006b),его следовало бы распространить и на теории молодежи.

 

Список литературы

 

Абдразакова, О. В. (1999) Социокультурные ориентациигородского населения в Республике Татарстан : автореф. дис. ... канд. социол.наук. М.

Гуманитарные константы (2008) : материалы конференции Ин-та гуманит.исследований Моск. гуманит. ун-та 16 февр. 2008 г. : сб. науч. трудов /отв. ред. Вал. А. Луков. М. : Изд-во Моск. гуманит. ун-та.

Ковалева, А. И.(2008) Норма социализационная // Социология молодежи : энциклопедич. словарь /отв. ред. Ю. А. Зубок, В. И. Чупров. М. : Academia. С. 302304.

Левичева, В. Ф.,Луков, В. А., Сурина, И. А. (1996) К вопросу о судьбе молодежных периодическихизданий : (По материалам социологического исследования читательской аудиторииеженедельника «Собеседник») // Молодежь России: воспитание жизнеспособныхпоколений : науч. сессия Ин-та молодежи, 28 февр. 1996 г. М. : Ин-т молодежи.С. 123–133.

Луков, А. В. (2006) Картина мира и информационный взрыв: к проблемефрактальности тезаурусов // Тезаурусный анализ мировой культуры : сб. науч.трудов. Вып. 3. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та. С. 98–102.

Луков, Вал. А. (2007) Теории молодежи: пути развития // Знание. Понимание.Умение. №3. С. 70–82; №4. С. 87–98.

Луков, Вал. А. (2008а)Молодежь в свете перспектив человека и общества   // Знание. Понимание. Умение. №1. С. 21–30.

Луков, Вал. А.(2008b) Юноша и девушка // Социология молодежи :  энциклопедич. словарь / отв. ред. Ю. А. Зубок, В. И. Чупров.М. : Academia. С.598–599.

Луков, Вал. А., Луков, Вл. А. (2005) Константы мировой культуры в вузеXXI века : концепт «Любовь» // Знание. Понимание. Умение. №4. С. 32–40.

Луков, Вал. А., Луков Вл. А. (2008)Тезаурусы : Субъектная организация гуманитарного знания. М. : Изд-воНационального института бизнеса.

Луков, Вл. А. (2006а) Тезаурусные константы мировой культуры // Гуманитарноезнание : тенденции развития в XXI веке : В честь 70-летия И. М. Ильинского /Под общ. ред. Вал. А. Лукова. М. : Изд-во Нац. ин-та бизнеса. С. 565–580.

Луков, Вл. А. (2006b)Европейская культура Нового времени: Тезаурусный анализ / МосГУ. Ин-т гуманит.исследований; Междунар. акад. наук. М.

Мид, М. (1988)Культура и мир детства : избр. произведения. М. : Наука. Гл. ред. восточн.лит-ры.

Русанова, А. Г. (2007) Культурная идентификация студентов: проблема нормы// Вопросы культурологии. №6. С.36–38.

Сафарян, А. В. (2008) Стили жизни как устойчиво воспроизводимые образцыповедения молодежи // Тезаурусный анализ мировойкультуры : сб. науч. трудов. Вып. 15. М. : Изд-во Моск. гуманит.ун-та. С. 6–23.