Б. Г. Юдин: Человек как объект научного познания: некоторые методологические замечания

Б. Г. Юдин

член-корреспондент РАН, 

заведующий отделом Института философии РАН


В методологии науки широко известны различения и противопоставления, касающиеся естественных наук, с одной стороны, и гуманитарных наук — с другой. Так, В. Дильтей видел специфику гуманитарного знания, или, в его терминологии, наук о духе в следующем. Если в науках о природе изучаемые предметы даны нам внешним образом, так что мы сами, используя различного рода гипотезы, должны конструировать связи между этими предметами, то для наук о духе характерно внутреннее восприятие, так что изучаемое нами дано нам непосредственно, и при том — как нечто уже до всяких наших познавательных усилий взаимосвязанное. «Природу мы объясняем, душевную жизнь мы постигаем» [1].

В свою очередь, В. Виндельбанд, критикуя это Дильтеевское разделение наук, предлагал различать науки не по предмету, а по методу и специфическим познавательным целям. От наук номотетических, занимающихся выявлением и изучением общих законов, он отличает науки идиографические, ориентирующиеся на индивидуальные, уникальные феномены и события, такие, к примеру, как какое-либо историческое событие.

В обоих случаях, как мы видим, научное изучение человека оказывается разделенным между двумя типами познания. Либо мы подходим к человеку как природному существу, в отношении которого действуют некоторые общие законы. Либо же, пользуясь средствами гуманитарного познания, мы получаем возможность так или иначе понимать и интерпретировать его действия и поступки, но при этом имеем мало оснований для того, чтобы получить какие-то знания, выходящие за пределы данной уникальной личности и ситуации. С точки зрения возможности комплексного изучения человека мы, иначе говоря, оказываемся перед трудно преодолимым разрывом. 

Отметим, далее, очевидную ценностную нагруженность такого рода противопоставлений, в соответствии с которыми то, что относится к ведению естественных наук, выступает как более фундаментальное, базисное, основополагающее и — в известном смысле — более низкое. Вообще говоря, этот естественный базис представляется  и более жестким, менее податливым по отношению ко всякого рода воздействиям и манипуляциям. В то же время к области гуманитарного познания относится то в человеке, что принято считать возвышенным, как принято говорить — отличающим человека от животного или же только и делающим человека человеком. Эта сфера, впрочем, воспринимается как относительно хрупкая, менее надежная и более податливая всякого рода влияниям.

Таким образом, среди методологических проблем комплексного познания человека мы фиксируем проблему поиска возможностей преодолеть те жесткие разграничительные линии, которые разделяют подход к человеку как природному существу, с одной стороны, и подход к нему как к образованию в существенной мере надприродному — с другой. При этом хотелось бы так или иначе удержать тот заряд ценностного противопоставления, который сообщает этому поиску, как, впрочем, и всему познанию человека, особую остроту и напряженность. 

Попробуем в этой связи провести разграничительную линию иначе, чем это делали упомянутые философы. Будем различать два типа научного познания, взяв в качестве исходного ценностное основание, в частности, имя в виду то, что, вообще говоря, по сравнению со всеми возможными объектами познания человек является объектом ценностно выделенным, т.е. в этом — ценностном — смысле отличным от всех других объектов. Таким образом, объектом одного типа познания является человек, другой же тип познания направлен на все те объекты, которые мы не относим к роду человека. 

Ценностную выделенность человека как объекта познания можно эксплицировать самыми разными способами, а потому едва ли можно рассчитывать на то, что разные исследователи в разных контекстах будут придерживаться при изучении человека однородных ценностных установок. Напротив, ценностные расхождения принято трактовать в качестве фактора, вызывающего как неявные расхождения, так и открытые разногласия между исследователями. Отсюда — вполне понятное стремление по возможности абстрагироваться от них с тем, чтобы претендовать на общезначимость получаемых знаний.

Одним из очевидных следствий предлагаемого способа разграничения двух типов познания оказывается то, что к первому — ориентированному на человека — типу относится и познание человека как природного, биологического существа, и познание его как существа надприродного — социального, культурного, духовного и т.п. Поскольку нам здесь нет надобности проводить более детальные различения, будем для краткости говорить о человеке либо как биологическом организме, либо как существе социальном.

Обсуждение вопроса о взаимоотношении в человеке биологического и социального, как мы знаем, имеет богатейшую историю, которую мы также оставим за пределами нашего рассмотрения. Обратим внимание лишь на такую трактовку этого взаимоотношения, когда одно и другое понимаются как два различных ряда, разворачивающихся относительно независимо друг от друга, хотя время от времени и пересекающихся в отдельных точках. Скажем, какие-то резкие воздействия на биологический организм человека могут влечь такие последствия, которые существенно сказываются на его социальном бытии. Именно такое понимание соотношения биологического и социального, заметим, дает основания для естественнонаучного познания человека средствами и методами биологических наук. При этом методологически корректным считается не то чтобы отрицать саму возможность каких-либо воздействий на биологию со стороны социального, но видеть в них некоторое препятствие, искажающее общий ход изучаемых процессов и явлений, то, влияние чего надо уметь если не полностью нейтрализовать, то по возможности минимизировать.

Очевидно, идеалом при такой установке будет восприятие и изучение биологического человека как не более чем одного из представителей класса природных объектов. Но здесь можно задаться вопросами: а) является ли такая установка «естественной» — в смысле существенно необходимой — для естественнонаучного познания человека и б) является ли она единственно возможной? С нашей точки зрения, это не так.

Мы будем понимать взаимоотношение биологического и социального как то, что имеет место, реализуется не в некоторых выделенных точках человеческого существования, а на всем его протяжении. А следовательно, их взаимодействие можно — при желании и при определенном настрое мысли — обнаружить в любой точке этого существования, хотя, конечно, далеко не всегда такая задача бывает актуальной. Тем не менее вполне возможны такие познавательные ситуации, когда учет этого непрерывного взаимодействия позволяет получить нетривиальные результаты. Рассмотрим в этой связи два примера. 

*   *   *

Первый пример относится к сфере биомедицинских исследований и, в частности, того, что принято характеризовать как этическое сопровождение этих исследований. В ходе биомедицинского исследования имеет место взаимодействие двух сторон [2]: исследователя и испытуемого. Институциональный [3] интерес исследователя, вообще говоря, состоит в том, чтобы получить новые знания, относящиеся не только и не столько к испытуемому, сколько к человеку как таковому либо к определенной категории людей, выделенной по тем или иным признакам. К примеру, это может быть популяция мужчин в возрасте от 40 до 50 лет, страдающих ишемической болезнью сердца. Задачей же исследования в этом случае может являться, скажем, определение того, какой эффект на состояние здоровья испытуемых оказывает тот или иной изучаемый препарат.   

Сказанное касается того, что при подготовке и проведении исследования так или иначе фиксируется исследователем. Нас же здесь будут интересовать те неявные предпосылки, на которые опирается при этом исследователь. Более конкретно, речь будет идти о предпосылках, касающихся понимания человека. Очевидно, исследователь абстрагируется от множества деталей и частностей, относящихся к каждому отдельному испытуемому, от его жизненных интересов и устремлений: из всего этого многомерного пространства исследователь «вырезает» определенное подпространство, с которым он и работает. 

Таким образом, человек вообще и человек-как-испытуемый — это далеко не одно и то же. Будем понимать под антропологией биомедицинского исследования выявление тех предпосылок относительно человека как испытуемого, которыми руководствуется исследователь, планирующий и реализующий свой исследовательский проект. Несмотря на то, что эти предпосылки чаще всего не осознаются исследователем, они тем не менее в существенной мере предопределяют круг проблем, которые могут осмысленно ставиться как проблемы, подлежащие изучению, и которые в принципе могут быть решены в ходе исследования. Иными словами, если исследование вообще понимать как вопрошание, тогда то, что мы, собственно говоря, вопрошаем, в существенной степени обусловлено тем, о чем и у чего мы вопрошаем. 

Когда же речь идет об исследовании, проводимом на человеке, то здесь, по сравнению со всеми другими исследованиями, возникает дополнительная сложность: важно не только то, о чем мы вопрошаем, но также и то, о ком мы вопрошаем, а это различие порождает массу самых разнообразных нюансов.  Таким образом, антропология биомедицинского исследования — это один из путей осмысления того, что такое вообще есть биомедицинское исследование и, далее, того, что мы, методологически грамотно подходя к проектированию биомедицинского исследования, вправе рассчитывать получить при его проведении. 

Рассмотрим теперь два различных варианта антропологии биомедицинского исследования, расхождения между которыми могут доходить до противоположности. Первый из них является первым, изначальным и с исторической точки зрения; он же, вообще говоря, всем нам представляется и более привычным. Его, быть может, самое контрастное выражение можно будет найти, вернувшись ко временам Второй мировой войны. 

В те годы в оккупированном Японией Ките, недалеко от Харбина действовал  японский исследовательский центр — знаменитый «Отряд 731». Его главной задачей была разработка биологического оружия. Те или иные разновидности этого оружия испытывались в ходе экспериментов на людях; в качестве испытуемых использовались заключенные, которых привозили в специальную тюрьму, которая была расположена на территории этого отряда.

Характерно, что испытуемых-заключенных при этом деперсонифицировали: они лишались имен, а те, кто работал в отряде, называли этих заключенных «марута», т.е. в переводе с японского — бревнами. В литературе, посвященной Отряду 731, выдвигаются различные версии того, зачем это делалось. Согласно наиболее распространенной версии, целью такой деперсонификации была психологическая защита: если исследователи, как и все те, кто имеет дело с этими испытуемыми, не воспринимают их как людей, то психологически будет легче подвергать этих людей всему тому, что предполагалось делать с ними в ходе исследований. 

При этом, очевидно, имелось в виду, что знания, полученные в ходе таких исследований, будут применимы не только к «бревнам», но и к другим людям. Здесь, впрочем, возникают некоторые проблемы, связанные с «валидностью» получаемых таким образом результатов и с тем, насколько эти результаты могут быть перенесены на других людей. Известно, что в несколько ином контексте эта же проблема обсуждалась и в нацистской Германии. Так, когда «исследователи» решили провести серию экспериментов, которые должны были завершиться смертью испытуемых, первоначально предполагалось использовать в качестве испытуемых цыган. Однако между «исследователями» разгорелась дискуссия по вопросу о том, будут ли данные, полученные в ходе экспериментов на цыганах,  применимы к людям арийской расы. (Цель этих экспериментов состояла в выяснении того, в каких условиях окажутся пилоты истребителей, поднимающихся на большие высоты.) В конце концов решение пришлось принимать Гиммлеру, который распорядился таким образом, что данные, полученные в экспериментах на цыганах, вполне могут быть применены и к арийцам. 

Возвращаясь к «Отряду 731», следует сказать, что примерно та же проблема встала и перед японцами. У них тоже в ходу были расовые теории, в соответствии с которыми японцы — это высшая раса, китайцы и другие народы Юго-Восточной Азии — это раса, находящаяся по своему развитию ниже, но тоже более или менее достойная. Что же касается европеоидов, то они считались низшей расой. Такие установки, конечно, способствовали тому, чтобы представителей низших рас можно было воспринимать как бревна, но, с другой стороны, вставала и проблема применимости результатов к представителям разных рас. Речь шла о том, чтобы определить поражающий эффект бактериологического оружия применительно к разным человеческим популяциям. Таким образом, в качестве испытуемых использовались и русские, и китайцы, и американцы,  и монголы и т.д.

Исследователей, таким образом, интересовали по сути дела знания о реакциях различных биологических организмов на те или иные воздействия. Испытуемых заражали бактериями определенных заболеваний. При этом создавалась ситуация, когда удавалось снять барьеры, которые в обычных, не «экспериментальных» условиях препятствуют получению знаний о том, как ведет себя человеческий организм, если он поражается бактериями, какие  количества бактерий и каким образом вводить в организм для того, чтобы вызвать наиболее тяжелые поражения и разрушения.

Вообще говоря, для того типа антропологии биомедицинских исследований, о котором идет речь, естественно представление об идеально чистом эксперименте, когда, в частности, сняты все препятствия и помехи морального характера. Такая точка зрения достаточно широко распространена и сегодня. В этой связи будет уместно процитировать в высшей степени авторитетного философа Р. Харре: «Исследовательская этика возводит всякого рода барьеры для процедур выявления предрасположенностей и способностей у человека и во все возрастающей степени у животных» [4].  

Таким образом, основополагающим для такого типа антропологии биомедицинского исследования является представление о том, что человек-как-испытуемый — это не более чем биологический организм. Если пойти немного глубже в историю, то интересные рассуждения на этот счет можно найти у М. Фуко в «Рождении клиники». Фуко говорит о том, как формировалась практика биомедицинских исследований: в конце XVIII–начале XIX вв., во времена Великой французской революции, возникают клиники, в которых содержатся пациенты-бедняки, не имеющие средств, чтобы оплачивать медицинскую помощь. 

Бесплатная помощь в клинике, таким образом, выступает как своего рода благодеяние со стороны общества: общество как бы берет их на свое содержание, но в обмен на это они должны безропотно соглашаться на роль испытуемых: «Наиболее важной этической проблемой, которую порождала идея клиники, была следующая: на каком основании можно превратить в объект клинического изучения больного, принужденного бедностью просить помощи в больнице? … Теперь его просят стать объектом осмотра, и объектом относительным, ибо его изучение предназначено для того, чтобы лучше узнать других» [5]. Итак, эти бедняки, с одной стороны, имеют обязательства перед обществом, с другой стороны, они безответны, а с третьей стороны, — и это очень существенный момент, — в клинике их много, а это важно с точки зрения возможности получать статистически достоверные результаты. 

Таким образом формируется антропология биомедицинских исследований, которую я назвал бы антропологией типа 1. А затем, после Второй мировой войны, под мере того, как человечество осмысливало исследования, проводившиеся прежде всего в нацистской Германии, начинает меняться само понимание биомедицинских исследований, их возможных и допустимых целей, практики их проведения. Начинает формироваться антропология медицинских исследований типа 2. 

В рамках этой антропологии предполагается, что испытуемый — это не просто биологический организм, а это еще и человек. Такая процедура современного биомедицинского исследования, как получение информированного согласия со стороны испытуемого, часто воспринимается как своего рода «довесок», который только затрудняет проведение исследования. Если, однако, попробовать осмыслить процедуру информированного согласия более широко, то информирование испытуемого в то же время выступает и как формирование субъекта, который будет участвовать в исследовании: подчеркнем еще раз, не просто информирование, но и формирование. 

Субъект-испытуемый так или иначе осознает, для чего проводится данное исследование, какова его цель и связанные с ним риски и т.п., и когда он дает свое согласие, то в некотором смысле становится со-участником исследования, берет на себя часть ответственности за исследование. Таким образом, понимание человека как объекта биомедицинского исследования не есть что-то данное нам раз и навсегда, оно тоже исторически развивается.

Восприятие всего того, что относится к этическому сопровождению биомедицинского исследования как какие-то помех и препятствий, вовсе не является единственно возможным. Более того, и понимание этического сопровождения как вещи необходимой, но не более того, также не является истиной в последней инстанции. Этику применительно к биомедицинскому исследованию можно помыслить и совершенно иначе, попытаться увидеть в ней не столько препятствие, сколько возможность рассчитывать на получение более объемного знания о человеке, который выступает в качестве испытуемого в биомедицинском исследовании. В конце концов, никто не может обязать нас понимать человека как только биологический организм и прежде всего биологический организм. Быть может, все обстоит намного сложнее, и те знания, которые позволяет получить в этическом отношении корректно задуманное и проведенное биомедицинское исследование, не просто не беднее, но в определенном смысле и богаче тех, которых в состоянии достичь антропология типа 1?

*   *   *

Наш другой пример относится к явлению, с которым тоже приходится иметь дело при проведении биомедицинских исследований, хотя явление это широко распространено и в рутинной медицинской практике. Речь пойдет о так называемом плацебо-эффекте. Под плацебо в данном контексте понимается безвредная (но и не предназначенная приносить пользу) субстанция, которую по внешнему виду нельзя отличить от действительного лекарственного препарата. Суть плацебо-эффекта — в том, что терапевтически значимый результат, скажем, такой, как улучшение самочувствия, у пациента может быть связан не с самим по себе биохимическим воздействием на организм принимаемого препарата, а психосоциальным влиянием контакта с врачом, тем, что пациенту сообщено о неоднократно подтвержденной эффективности препарата и т.п. 

По некоторым сведениям, эффект плацебо может проявляться в каждом третьем случае. Поэтому при проведении биомедицинских исследований предпринимаются специальные усилия для того, чтобы компенсировать возможный плацебо-эффект (так называемый двойной слепой метод). Участников исследования разбивают на две группы, основную и контрольную, так что проверяемый препарат получают только те, кто попал в основную группу, члены же контрольной группы получают плацебо. При этом ни сами участники, ни исследователи не знают, какая из групп является основной, а какая — контрольной. Если по результатам исследования обнаруживаются статистически значимые различия между двумя группами, то можно считать, что плацебо-эффект в данном случае удалось преодолеть.

Иногда говорят также о ноцебо-эффекте, который противоположен плацебо-эффекту: в этом случае безвредная инертная субстанция оказывает, напротив, неблагоприятное воздействие на состояние пациента. По словам исследователя У. Кеннеди, который впервые предложил этот термин, действие ноцебо — это «то, что присуще пациенту, а не лекарству» [6]. Очевидно, то же самое справедливо и применительно к эффекту плацебо. В обоих случаях мы имеем дело с последствиями того, что лекарство (или плацебо) принимает не сам по себе биологический организм, а пациент как целостная личность.

Эффект плацебо воспринимается, в частности, при проведении биомедицинских исследований как досадная помеха, для противоборства с которой приходится прибегать к специальным ухищрениям. Дело осложняется еще и тем, что эффект плацебо носит индивидуальный характер и не поддается стандартизации. Но и в этом случае мы можем задуматься о том, что коль скоро эффект плацебо есть проявление человеческой природы, то и в научном познании человека можно не только бороться с ним, но и пытаться использовать его как еще один источник вполне содержательных знаний о человеке.

 

Примечания

 

Работа выполнена при поддержке РФФИ, грант №08-06-90104-Мол_а

[1] Вильгельм Дильтей. Описательная психология. СПб., 1996. С. 16. 

[2] Вообще говоря, в современном биомедицинском исследовании таких сторон оказывается не две, а много больше. См. в этой связи: Юдин Б. Г. Этико-правовое регулирование биомедицинских исследований в документах Совета Европы // В кн.: Философия биомедицинских исследований: этос науки начала третьего тысячелетия. М., 2004. С. 108-119. 

[3] Т.е. обусловленный не какими-либо специфическими особенностями личности данного исследователя, а самой структурой той регулярно воспроизводящейся ситуации в которой находится как он, так и другие исследователи. 

[4] Харре Р. Конструкционизм и основания знания. // Вопросы философии. №11. 2006. С. 98.

[5] Фуко М. Рождение клиники. М., 1998. С. 135.

[6] Kennedy W. P. The nocebo reaction // Med Exp Int J Exp Med 1961. 95:203-5.