Вал. А. Луков, Вл. А. Луков: Комплексное исследование человека в свете тезаурусной концепции

 

Вал. А. Луков, Вл. А. Луков

Если вообще изучение человека складывается из полного комплекса наук, как гуманитарных, так и естественно-научных, то комплексное изучение человека - основной предмет гуманитарных наук, причем в их особой форме, где они теряют свои отчетливые границы и превращаются в гуманитарное знание (включающее не только научную составляющую). Гуманитарные науки, в свою очередь, уже не выступают в той форме, к которой они стремились и которую в известной мере обрели в XIX веке (а именно, форме объективного знания), они все более субъективизируются и отдаляются от этого идеала науки как объективного знания. Сначала позитивистская парадигма, а затем парадигмы структурного функционализма, структурализма, исторического материализма, других макросоциальных теорий понесли существенный урон под воздействием критики со стороны представителей субъективно-ориентированных концепций гуманитарного знания. И эта критика все меньше может быть отвергнута или проигнорирована научным сообществом. Действительно, в условиях «информационного взрыва», характеризующего культуру новейшего времени, перед исследователем возникает трудноразрешимая проблема: в состоянии ли он овладеть огромными массивами информации для того, чтобы сделать определенные научные выводы? Объективность исследования оказывается под вопросом не только в том или ином конкретном случае, но и в целом. Субъективизация современной науки - не просто дань времени, но и естественное следствие развития культуры. Разумеется, это не означает утери требований научности, поощрения субъективизма. Речь идет о постановке человека в центр научных исследований даже там, где еще недавно приоритет имели макросистемы и макротенденции (например, в экономике[1]). Как же работать с этой субъективной составляющей, сохраняя при этом требования, присущие научному знанию?

Один из возможных ответов на этот вопрос, на эту потребность науки, прежде всего в сфере гуманитарного знания, демонстрирует тезаурусный подход, интенсивно развивающийся в последние годы.

Тезаурусный подход нашел широкое применение в докторских и кандидатских диссертациях по филологии, культурологии, социологии, искусствоведению (докторские диссертации И. В. Вершинина, С. И. Есина, А. Б. Тарасова, К. Н. Савельева[2], кандидатские диссертации Д. Л. Аграната, М. Ю. Русакова, В. В. Воробьева, Н. В. Соломатиной, Я. В. Миневича, А. А. Ситникова, О. О. Намлинской, А. Г. Русановой[3] и десятков других исследователей, в том числе зарубежных[4]).

Материалы исследований, основанных на тезаурусном подходе, печатаются в ведущих научных журналах «Социологические исследования», «Филологические науки», «Человек», «Знание. Понимание. Умение», в Новой Российской Энциклопедии, они представлены в книгах, опубликованных в издательствах «Наука», «Флинта», «Высшая школа», «Академия», «Педагогика-пресс», «Просвещение», «Языки русской культуры», «Дрофа», «Социум» и др. Выпущены десятки монографий, учебных пособий и сотни статей, в том числе и за рубежом (Австрия, Польша, Финляндия и др.[5]). Московский гуманитарный университет совместно с МАН и МАНПО издает сборники научных трудов «Тезаурусный анализ мировой культуры»[6], где широко представлена тематика тезаурусных исследований.

Тезаурус - сокровище.

Слово «тезаурус» (от греч. thésaurós) означает сокровище, сокровищницу. Это значение слова, подобно многим словам греческого языка, постепенно приобрело свойства научного термина, которым обозначаются соответствующие понятия в лингвистике, семиотике, информатике, теории искусственного интеллекта и других областях гуманитарного знания. Эти понятия не сходны, поскольку включены в различные понятийные системы, но в каждом из них смысловое ядро составляет исходное значение, присущее греческому слову «тезаурус». Во всех случаях о тезаурусе говорят, имея в виду некое накопление, богатство, достаточность. Это смысловое ядро всех понятий в гуманитарных науках, обозначаемых общим термином «тезаурус», выражает сущность тезауруса.

В то же время включение понятия «тезаурус» в разные научные контексты - как те, которые порождены границами наук, так и те, которые имеют своим основанием различия научных парадигм, направлений, школ в пределах одной науки, - придает ему разные смыслы. Это вполне естественное явление, хорошо известное в научном мире и преодолеваемое тем, что авторы сразу информируют своих читателей, в каком значении они употребляют термин в данном тексте, или, иначе говоря, определяют понятия.

В рамках тезаурусного подхода тезаурус рассматривается как функциональная система, которая обеспечивает в кооперации (взаимосодействии) с другими системами и подсистемами жизнеспособность социального субъекта (от личности до человечества в целом), отражая иерархию его представлений о мире. Тезаурус - форма существования гуманитарного знания, он в слове и образе воспроизводит часть действительности, освоенную социальным субъектом (индивидом, группой). Из этого мы будем исходить, определяя понятие тезауруса.

Специфика знания как тезауруса.

Знание как тезаурус обладает особенностями своего состава и строения, которые проясняются на контрасте с составом и строением научного знания. Наука составляет сферу деятельности человека, в которой информация преобразуется в динамическую систему понятий (знаков) со сформулированными значениями, составляющими объясняющую, ориентирующую и прогностическую модель действительности, постоянно тестируемую ею. В силу этого научное знание своими основными элементами имеет понятия, которые связаны между собой в форме различного рода утверждений или предположений (гипотез). Наиболее устойчивую связь понятий в науке фиксируют законы, принципы, правила. Теоретическое знание существует в форме концепций, теорий, научных парадигм, которые по модели своего построения однотипны: они строятся от общего к частному, от принципа к его воплощениям, от теоретического утверждения к его эмпирическому подтверждению (хотя бы возникновение теории и шло обратным путем - от наблюдений, частностей и т. п. к их обобщению).

Без всяких сомнений, научное знание присутствует в тезаурусе и выполняет ориентирующую функцию в повседневной жизни людей. Но здесь нельзя не учитывать трех обстоятельств.

Первое состоит в том, что научное знание в повседневности чаще всего не нужно во всем своем объеме, и действуют скорее знаки такого знания, чем оно само. Часто звучащие выражения «как утверждают ученые», «наука отрицает», «по мнению специалистов» означают отделение некого утверждения от всего каркаса науки и научного знания, которое строится с учетом дифференциации наук, различием позиций научных школ, разной степенью изученности тех или иных явлений действительности. В этом случае ссылка на науку носит ценностный характер и ориентирует на доверие к информации, а не на ее содержание или изложение в строго научной форме.

Второе обстоятельство - готовность субъекта (в данном случае индивида) мыслить в формах научного знания. Здесь на первый план выдвигается полученное им образование. При всей широте распространения высшего образования в мире это явление не всеобщее. Напротив, задача ориентации в повседневном мире, в Происходящем (вновь воспользуемся термином И. М. Ильинского) обладает признаком всеобщности. Она стояла перед людьми всех эпох, этносов, стран и в донаучные времена, то есть во времена, когда институт науки еще не сложился. Очевидно, что профессор социологии не сможет видеть мир, не опираясь на научные знания об обществе, а профессор филологии - не обнаруживая в бытовых ситуациях аналогий с мировыми сюжетами или вечными образами. Но этим совершенно не решается ориентационная задача в целом.

Немаловажно и третье обстоятельство - несовпадение предмета наук с областью повседневности. Наука за редчайшими и притом частными исключениями (психология повседневности и т. п.) вовсе не обременена перспективой обеспечить индивиду устойчивую возможность ориентироваться в повседневности. Сам строй науки как формы общественного сознания иной.

Каким же видится знание, если его представить сквозь призму повседневности? По крайней мере, три характеристики отличают его от научного знания.

Первая может быть обозначена при помощи удачного и уже упоминавшегося выражения Мишеля Фуко - общность рассеянных событий. Иными словами, обыденное сознание обеспечивает некоторую связь между фрагментами, которые составляют не аналитически выделенные элементы, а целостности. Как фрагменты (рассеянные события), так и их связь (общность) достаточно размыты, пока не возникает актуальная ситуация включения знания о них в то или иное действие.

Вторая состоит в том, что мир, в котором субъект живет и действует, становится объектом не столько изучения и интеллектуальной интерпретации, сколько переживания как поля своих возможностей и рисков, что совершенно меняет и характер, и группировку знания. Напомним характеристику повседневного знания у А. Шюца, который подчеркивает, что организация знания в этом случае происходит по другому принципу, нежели это действует в науке: субъект группирует мир, помещая себя в его центр и дифференцирует знание на основе того, насколько оно важно ему для достижения определенных целей. В итоге знание человека, действующего и думающего в мире своей повседневной жизни, не гомогенно, оно несвязно, обладает лишь частичной ясностью и вообще не свободно от противоречий[7]. Выше (в § 1) мы уже рассматривали это важное положение Шюца, здесь оно вновь излагается как очень точная характеристика специфики знания, востребованного в повседневности.

Третья характерная черта знания, применяемого в повседневности субъектом, - сочетание знаниевых фрагментов разной природы. Научная картина мира в этом случае вполне и нередко сочетается здесь с религиозной картиной мира, с мистическим знанием и т. п. без всяких переходов и специальных объяснительных схем. По сути здесь действует общность науки, религии, искусства и других резервуаров, если так можно выразиться, человеческого знания-понимания-умения как символических систем. Для тезаурусного подхода в этом ракурсе методологическую тропу прокладывает Э. Кассирер, концептуализирующий человека в формуле «символическое животное» (animal symbolicum). По Кассиреру, человек «сумел открыть новый способ приспособления к окружению. У человека между системой рецепторов и эффекторов, которые есть у всех видов животных, есть и третье звено, которое можно назвать символической системой... Физическая реальность как бы отдаляется по мере того, как растет символическая активность человека. Вместо того чтобы обратиться к самим вещам, человек постоянно обращен на самого себя. Он настолько погружен в лингвистические формы, художественные образы, мифические символы или религиозные ритуалы, что не может ничего видеть и знать без вмешательства этого искусственного посредника. Так обстоит дело не только в теоретической, но и в практической сфере. Даже здесь человек не может жить в мире строгих фактов или сообразно со своими непостредственными желаниями и потребностями. Он живет, скорее, среди воображаемых эмоций, в надеждах и страхах, среди иллюзий и их утрат, среди собственных фантазий и грез»[8]. Общность различных форм гуманитарного знания (как научного, так и ненаучного) в их обеспечении человеческого опыта, отнесение при несовпадении способов познания и представления мира к символическому универсуму и позволяет сочетать в актуальной ситуации знаниевые фрагменты разной природы.

Собственно, проблема тезаурусного анализа состоит в том, чтобы не утерять специфику знания, обеспечивающего ориентацию человека в повседневности, не подменить ее формами научного знания. Вот почему при рассмотрении тезаурусов несколько иначе стоит вопрос и об элементах, и о структурах такого рода знания: те и другие обладают заметной спецификой.

Концепты.

Прежде всего подчеркнем, что базовым элементом для тезауруса выступает не понятие, а концепт. Такое разделение слов «понятие» и «концепт» может показаться излишним, поскольку в гуманитарных науках давно сложилась практика использовать их как синонимы, особенно в текстах, представляющих собой перевод из иностранных источников. Чаще всего применение в русском тексте одного или другого слова определяется лишь выбором переводчика, поскольку и латинский источник, и современное словоупотребление в английском и французском языках допускают синонимическую замену этих слов в довольно широком диапазоне контекстов. Однако тезаурус как знаниевая система отличается от наук как знаниевых систем своей ориентацией на субъекта и в конечном счете существенно большей зависимостью от него - носителя и конструктора, если так можно сказать, тезауруса. Понятия через обобщение вычленяют общие элементы объективного мира - предметы, свойства, отношения, в то время как в тезаурусе они, сохраняя свое общее свойство быть мыслью о предмете, выделяющей в нем существенные признаки[9], сверх этого приобретают оттенок, отражающий их значимость для субъекта и, таким образом, характеризующий их в ценностном аспекте. Вот почему имеет смысл для обозначения базовых элементов тезауруса использовать иной термин, каковым и является «концепт».

В лингвистике, семиотике, культурологии относительно дифференцированное употребление слов «понятие» и «концепт» возникло недавно. Большой вклад в осмысление этих понятий внес академик РАН Ю. С. Степанов[10]. Концепт, с его точки зрения, - «это как бы сгусток культуры в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир человека. И с другой стороны, концепт - это то, посредством чего человек - ря­довой, обычный человек, не «творец культурных ценностей» - сам входит в культуру, а в некоторых случаях и влияет на нее... В отличие от понятий в собственном смысле термина.., концепты не только мыслятся, они переживаются. Они - предмет эмоций, симпатий и антипатий, а иногда и столкновений. Концепт - основная ячейка культуры в мен­тальном мире человека»[11]. И далее - важное разъяснение: «В понятии, как оно изучается в логике и философии, различают объем - класс предметов, который подходит под данное понятие, и содержание - совокупность общих и существенных признаков понятия, соответствующих этому классу. В математической логике... термином концепт называют лишь содержание понятия, таким образом термин концепт становится синонимичным термину смысл. В то время как термин значение становится синонимичным термину объем понятия. Говоря проще, значение слова - это тот предмет или те предметы, к которым это слово правильно, в соответствии с нормами данного языка применимо, а концепт - это смысл слова. В науке о культуре термин концепт употребляется, когда абстрагируются от культурного содержания, а говорят только о структуре, - в общем, так же, как в математической логике. Так же понимается структура содержания слова и в современном языкознании»[12].

Существенным для Ю. С. Степанова является положение, вынесенное им в название одного из разделов статьи «Концепт»: «Концепты могут «парить» над концептуализированными областями, выражаясь как в слове, так и в образе или материальном предмете»[13]. Эта мысль оказывается принципиальной для формулирования общего определения культуры, предложенного ученым: «Культура - это совокупность концептов и отношений между ними, выражающихся в различных «рядах» (прежде всего в «эво­люционных семиотических рядах», а также в «парадигмах», «сти­лях», «изоглоссах», «рангах», «константах» и т. д.); надо только помнить, что нет ни «чисто «духовных», ни «чисто материальных» рядов: храм связан с концептом «священного»; ремесла - с целыми рядами различных концептов; социальные институты общества, не будучи «духовными концептами» в узком смысле слова, образуют свои собственные ряды, и т. д., - «концептуализированные облас­ти», где соединяются, синоними­зи­руются «слова» и «вещи» - од­но из самых специфических проявлений этого свойства в духовной культуре»[14].

Итак, концепт представляет собой выражаемое в знаке сращение смысла и чувственного восприятия, внутреннего образа. Его связывает с другими концептами не только логическое, но и ценностное отношение.

По видимости, эта трактовка концепта размывает его определенность: что же такое концепт - понятие или образ? И в какой мере это структура сознания? Видимо, балансировать на грани между понятием и образом - одно из свойств концепта как особой структурной формы сознания. В аналитических целях, разумеется, можно дифференцировать концепты-понятия и концепты-образы, но этим скорее затемняется, чем проясняется суть вопроса. В одних концептах может быть ярче представлена логическая основа, идущая от понятия, в других - больше обнаруживается образ как таковой, но во всех случаях можно видеть их сращение, наподобие кентавра. Как кентавр - не человек и конь, а конечеловек, так и концепт - не понятие и образ, а образопонятие, сплав, в котором граница не видна и не важна. Собственно, соединение в концепте образа и понятия позволяет ему встроиться как в интеллектуальную, так и в чувственную жизнь человека, в жизнь как целостность, без чего ориентация в социокультурном пространстве была бы невозможна.

Может показаться, что концепт при такой трактовке близок к стереотипу, но детальный анализ не позволяет поставить между ними знак равенства. Социальный стереотип представляет собой устойчивый образ (сво­его рода картинку, клише) социальной реальности, возникающий при недостатке информации об объекте оценки и довольствующийся этой априорной оценкой, эмо­циональным отношением к объекту[15]. Назначение стереотипов то же, что и у тезауруса: ориентация в социальном мире. Стереотип по своей гносеологической природе - инструмент минимизации познавательных усилий, «бритва Оккама». Его истинность или ложность несущественна, важна лишь ориентационная достаточность.

Стереотип - своего рода штамп, клише, это упрощение, устраняющее индивидуальность, неповторимость социальной реальности, это полюсный маркер, действующий по принципу «черное-белое», и в этом специфика стереотипа как ментального средства ориентации. Концепт, подобно стереотипу, может быть и полюсным (если это предопределено тезаурусом), но крайности эмоциональной оценки - не его сущностная характеристика. Главное же - концепт не упрощает, напротив, он наращивает смыслы, порождает многозначность, увеличивает вариативность применения.

Придадим также значение тому, что стереотип сопровождается эмоциональным, а концепт - чувственным отношением (хотя это различие вряд ли можно провести последовательно[16]). Эмоция и чувство не сводятся друг к другу, и специфика первого и второго проясняет несводимость концепта к стереотипу и с этой стороны.

Выдающийся швейцарский психолог Эдуард Клапаред еще в начале века (вслед за Т. Рибо, А. Бине, П. Жане) провел дифференциацию эмоции и чувства по функциональному основанию. Его рассуждения сохраняют свое значение и для нашего времени. Клапаред задается вопросом: для чего в повседневной жизни служат чувства, а для чего - эмоции? Его ответ основывается на целесообразности чувств и отсутствии целесообразности у эмоций. Чувства дают «диапазон аффективных нюансов», позволяющих человеку «опре­делить ценность вещей, к которым он должен приспособиться», напротив, «наблюдения показывают, насколько эмоциональные явления бывают неадаптивными». «Эмоции возникают именно тогда, когда какая-то причина препятствует приспособлению... С функциональной точки зрения эмоция представляется регрессией поведения. Когда по той или иной причине естественная, правильная реакция не может быть совершена, противоположные тенденции вовлекают примитивные способы реагирования»[17].

Наше представление о различии, существующим между чувствами и эмоциями, учитывает трактовку Клапареда (но, собственно говоря, не противоречит и считающейся противоположной позиции Макдауголла[18]): мы исходим из сложного характера чувств и их ориентационной функциональной направленности. Упрощенность стереотипа этим условиям не отвечает.

Константы.

Из относительно большого числа концептов, освоенных субъектом, некоторая их часть выполняют в тезаурусе особую роль, состоящую в замедлении перемен в тезаурусном строе. Консервация в этом случае оказывается выражением противостояния культурных форм жизненному потоку. Такие концепты мы называем константами.

Константа в культуре - это, по Ю. С. Степанову, концепт, существующий постоянно или, по крайней мере, очень долгое время. В известной мере константной становится классика в художественном творчестве, архитектуре, науке и т. д. - везде, где можно сказать о классическом исполнении, классических формах, классическом наследии. Разумеется, этот принцип классичности выходит за пределы художественной культуры и характеризует формы социальных связей (классическая дружба), статусов-ролей (классический бюрократ), идеологии (классический либерализм) и т. п. Собственно, сфера применения, да и само слово «классика» не важны, имеет значение то, что некое явление или некий процесс могут быть оценены в исторической цепи событий таким образом, чтобы из этой вереницы событий была получена существенная ориентирующая информация. Но поскольку мы говорим не о следственном деле и не о рациональном познании, то константа, выросшая в недрах культуры, оказывается простым и богатым смыслами средством ориентации - своего рода эталоном для оценки, а также для выстраивания культурной картины мира. А исследование культурной картины мира нам представляется ключевым для комплексного исследования человека.

Вечные образы.

К константам в структуре тезаурусов могут быть отнесены вечные образы.

Вечные образы - термин литературоведения, искусствознания, истории культуры[19], охватывающий переходящие из произведения в произведение художественные образы - инвариантный арсенал литературного (шире - всего художественного) дискурса. Можно выделить ряд свойств вечных образов (свойств, обычно встречающихся вместе):

- содержательная емкость, неисчерпаемость смыслов;

- высокая художественная, духовная ценность;

- способность преодолевать границы эпох и национальных культур, общепонятность, непреходящая актуальность;

- поливалентность - повышенная способность соединяться с другими системами образов, участвовать в различных сюжетах, вписываться в изменяющуюся обстановку, не теряя свою идентичность;

- переводимость на языки других искусств, а также языки философии, науки и т. д.;

- широкая распространенность.

Вечные образы включены в многочисленные социальные практики, в том числе далекие от художественного творчества. Обычно вечные образы выступают как знак, символ, мифологема (то есть свернутый сюжет, миф). В их качестве могут выступать образы-вещи, образы-символы (крест как символ страдания и веры, якорь как символ надежды, сердце как символ любви, символы из сказаний о короле Артуре: круглый стол, чаша святого Грааля), образы хронотопа - пространства и времени (всемирный потоп, Страшный суд, Содом и Гоморра, Иерусалим, Олимп, Парнас, Рим, Атлантида, платоновская пещера и мн. др.). Но основными остаются образы-персонажи. Источниками вечных образов стали исторические лица, персонажи Библии и других священных книг, античных мифов, сказаний многих народов, литературных сказок, романов, новелл, поэм и стихотворений, драматических произведений и др. Примеры использования вечных образов разными авторами пронизывают всю мировую литературу и другие искусства.

Вечные образы становятся особо актуальными в условиях бурного развития постмодернистской интертекстуальности, расширившей использование текстов и персонажей писателей прошлых эпох в современной литературе, но теория вечных образов в науке систематически не разработана. С позиций тезаурусного подхода создаются перспективы решения проблем теории вечных образов, с которой смыкаются столь же мало разработанные области вечных тем, идей, сюжетов, жанров в литературе.

Существенно то, что вечные образы могут рассматриваться в том же контексте, что и тезаурус как ориентирующая конструкция. Очевидно, что вечный образ - лишь некоторый фрагмент тезауруса, но фрагмент, во-первых, с высокой степенью целостности и, во-вторых, с мощным импульсом культурной и социальной идентификации. Его ориентирующая роль, по крайней мере, не меньше, чем у образов великих людей, выступающих примером для подражания и конструирования своих жизненных перспектив. Собственно, в тезаурусном аспекте здесь нет решительно никакой разницы между реальной исторической фигурой и вымышленным литературным или фольклорным героем.

Вообще, представляется перспективным воссоединить мир художественной культуры с миром повседневности в рамках одних и тех же теоретико-методологических идей и интерпретационных схем. Нельзя сказать, что в этом направлении не идет поиска[20], важно, что тезаурусный подход может в этот поиск эффективно включиться.

Ценности и ценностные ориентации.

Выше мы отметили, что в тезаурусе отношения между элементами строятся не на логической связи, а на связи ценностной. Теперь предстоит охарактеризовать структурную связь, основанную на ценностях, что, опять-таки, относится к особо значимому аспекту комплексного исследования человека.

Напомним, что в понятийный словарь гуманитарных наук термин «ценность» был введен Рудольфом Лотце, для которого ценность существует лишь в ее значимости для субъекта и в то же время объективна, обладая общезначимостью для индивидов. Как указывал Г. Риккерт, «Лотце хотел не только "исчислять" мир, но также и "понимать" его»[21], иначе говоря, новая категория увязывалась в философии с проблемой понимания. Уже Лотце отметил двойственность ценности, ее субъективно-объективную природу. В последующих трактовках этой категории подчеркивалась то субъективность ценности, то ее объективность. Объективистская трактовка ценности воплотилась в диспозициональной концепции личности Гордона Олпорта, в 1930-1960-е годы разработавшего «тест изучения ценностей». В российской социологии диспозиционную концепцию личности предложил В. А. Ядов, и она принята многими исследователями.

На современных российских исследователей ценностей и ценностных ориентаций немалую роль оказали работы О. Г Дробницкого[22], в последнее время заметны следы подходов, принятых в свое время классиками Чикагской социологической школы У. Томасом и Ф. Знанецким[23]. В ходе исследования ценностей как теоретической проблемы ученые разных стран, представители различных научных школ высказали немало оригинальных идей, позволяющих говорить о достаточно высоком уровне ее разработки. Развитие теории ценностей ожидается в направлении уточнений, которые вносит в нее сама жизнь, а именно ситуация переходного периода и рождения нового типа цивилизации - информационной, и в направлении применения к исследованию новых научных методов, формирующихся в последнее время. В ряде случаев необходимо заново пройти путь самых общих рассуждений, чтобы определиться с исходными позициями в эмпирических исследованиях.

Специфика гума­нитарного знания предполагает, что ис­пользуемая в нем терминология подчиняется по ряду параметров дру­гим правилам в сравнении с терминологией так называемых точных наук[24]. Здесь воз­мож­на многозначность терминов и, более того, историческая изменчи­вость их содержания, поэтому оказывается существенной история их возникновения и понимания разными научными школами. В сущности, в большинстве случаев в гуманитарном знании уче­ный имеет дело с концептами, что естественным образом связывает сам тип такого знания с тезаурусным освоением мира. Концепты, в отличие от терминов, трудно перевести на другой язык, они несут отпечатки истории языка и культуры, что приводит к сложностям в понимании гуманитарных концепций, созданных в разных странах: одни и те же концепты в них редко бывают абсолютно идентичными.

Именно таким концептом оказывается понятие «ценность». Оно в русском языке восходит к прилагательному «ценный», которое образо­вано от существительного «цена». Этимология этого общеславянского слова раскрывается в сравнении с авестийским kaēnā - «месть», перво­начально оно значило «возмездие, воздаяние» (ср. глагол «каяться»), за­тем «штраф», наконец - «стоимость чего-либо»[25]. Если обратиться к сло­варю В. И. Даля, фиксирующему употребление слова «цена» и про­изводных от него в XIX веке, становится ясно, что слово «ценность» в то время еще не занимает заметного места в русском языке, определяется «как свойство по при­лагательному»[26].

В новых европейских языках два значения ценности - как стоимости и как значимости - обычно разведены. Так, во французском языке есть слово prix - цена, ценность (в значении стоимости) и есть слово valeur, впервые зафиксированное в текстах 1080 г.[27], очевидно, от лат. valeo - быть здоровым, сильным, могущественным, которое и используется в научных текстах в значении «ценность». В английском - сходно: price и value (valuables), в немецком - Kostbarkeit (предмет) и Wert (понятие). Хотя английское value и немецкое Wert могут сопрягаться со значением «стоимость», но обычно не в прямом, а в переносном смысле. И все же вряд ли тезис Фридриха Ницше о «переоценке ценностей» означает то же самое, что такой же лозунг означал у Диогена. А тот же лозунг, произнесенный на русском языке и воспринятый русским культурным тезаурусом, означает нечто третье. Подчеркнем, что даже самые подробные разъяснения их значений в первоисточниках не могут отменить того факта, что «ценность» - не термин, а концепт, так что на эмоциональном, почти не осознаваемом уровне представитель русской культуры вкладывает в это слово некий дополнительный смысл, определяемый историей его бытования в российской среде.

И сегодня оно по-прежнему тесно связано с понятием цены, платы. Насыщение его инородным, пришедшим из западной философии содержанием происходит без опоры на собственную научную традицию его истолкования, которая начала складываться совсем недавно, поэтому в концепциях отечественных ученых-гуманитариев оно легко воспринимает смыслы, которые предлагают различные западные научные школы.

Тем не менее можно выделить некий общий смысл, который соединяет исходное понимание ценности в русской культуре, насчитывающее много веков, и в какой-то мере его научные интерпретации, появившиеся в последние десятилетия: ценность - это все то, что дороже денег. Если это вещь, то за нее не жалко отдать запрашиваемые деньги. Если это люди (родители, родственники, друзья, любимые, герои, кумиры и т. д.) или понятия (Родина, свобода, дружба, любовь, молодость, здоровье, искусство, наука и т. д.), то и в этом случае они относятся к ценностям, если воспринимаются как бесценные, то есть более значимые, чем любые деньги. Наконец, если сами деньги воспринимаются как ценность, они тоже становятся бесценными - утрачивают количественную сторону.

Заметим, что здесь сохраняется общепринятое в гуманитарных науках представление о ценностях как разделяемых в обществе (сообществе) убеждениях относительно целей, к которым люди должны стремиться (терминальные ценности), и основных средств их достижения (инструментальные ценности)[28]. Но концептное видение ценностей существенно обогащает их понимание. Собственно, ценность - то, что позволяет нам ориентироваться в социальной и культурной среде, реализуя наши стратегические интересы. Ценности императивны, они образуют основу социокультурных позитивных установок и запретов (социокультурных кодов) и базируются на противопоставлении «добра» и «зла», «своего» и «чужого». Именно это разделяет ценности и антиценности. В роли ценностей могут выступить цели (в технологии управления проектами неслучайно часто используется понятие «цели-ценности») и социальные проекты, и в этом случае они также приобретают императивное значение. Эти императивы регулируют нередко обширные зоны человеческой жизнедеятельности.

Роль ценностных факторов в социальной и культурной жизни во многом определяющая. И главное - ценности обладают принудительным действием, которое вытекает из их нормативного содержания. Иначе говоря, при помощи ценностей поведение людей вводится в рамки определенных социальных устоев, подчиняется общим правилам коллективной жизни, культурным образцам.

В социологии принято изучать ценности, выстраивая их рейтинги. В массовых опросах предлагается в таком случае расположить по значимости для респондента ряд слов, обозначающих ценности, например «любовь», «Родина», «деньги» и т. д. Такой подход примитивизирует и проблематику ценностей, и характеристику ценностных пирамид. Собственно, измеряются не ценности, а маркеры, знаки ценностей, которые при этом могут сопровождаться разными интерпретациями, поскольку по большей части в качестве таких маркеров берутся не понятия, а концепты, чем дается простор для вариативных интерпретаций. Вот почему исследование ценностей как таковых вряд ли оправдано, если мы не учитываем характера ценностных ориентаций.

Под ценностными ориентациями мы понимаем направленность субъекта (личности, группы, сообщества) на цели, осознаваемые им позитивно значимыми (благими, правильными, высокими и т. п.) в соответствии с принятыми в обществе (сообществе) образцами, имеющимся жизненным опытом и индивидуальными предпочтениями. Такая направленность представляет собой совокупность устойчивых мотивов, лежащих в основе ориентации субъекта в социальной среде и его оценок ситуаций. Она может осознаваться в разной степени, выражаться в фактах поведения, веры, знания и иметь форму стереотипа, суждения, проекта (программы), идеала, мировоззрения. При этом из направленности на признаваемые позитивными жизненные цели не следует автоматически активных действий субъекта по их достижению в реальной действительности.

Тезаурусная концепция учитывает многообразие как ценностей, так и ценностных ориентаций, но не останавливается на этой констатации, очевидной и без специальных исследований. Она выявляет механизм, который упорядочивает это многообразие и обеспечивает решение ориентационных задач. К рассмотрению этого механизма мы и переходим.

Свой-чужой-чуждый.

Специфика ценностного отношения состоит в том, что концепт (ядро ценности) подобно магниту притягивает одни смыслы и отталкивает другие, образуя смысловое гнездо. Связь знаний в тезаурусе и строится на взаимопритяжении и взаимоотталкивании смысловых гнезд, образовавшихся вокруг ценностей, а сам тип связи в этом случае в основном полевой и лишь в актуальных фрагментах знания он приобретает ясные очертания иерархических и/или сетевых связей.

Как же строится эта иерархия знаний (или знаниевые сети в других обстоятельствах) с учетом того, что ее строение основывается на принципе ценностного отношения? Тезаурусная концепция утверждает, что, во-первых, структурирующим принципом здесь выступает дихотомическое различение своего и чужого; во-вторых, и свое, и чужое обладают протяженностью и разной интенсивностью: это своего рода зоны, концентрические круги вокруг субъекта, одни из которых ближе, другие дальше от центра и в этом отношении - более-свои и менее-свои (соответственно менее-чужие и более-чужие); в-третьих, в тезаурус встроен защитный механизм от информации, основанной на антиценностях (для субъекта): она воспринимается субъектом как чуждая и если и пересекает границу тезауруса, то только в форме ее критики.

Таким образом, внутри тезауруса действует дифференцирующий принцип свое-чужое, если же рассматривать тезаурус в его взаимодействии с другими тезаурусами, то дифференцирующей становится триада свое-чужое-чуждое. Так что, можно сказать, чужое все-таки до некоторой степени свое, то есть может стать своим при определенных условиях, в отличие от чуждого, которому в данном тезаурусе (тезаурусной генерализации) места нет.

Свое-чужое (свой-чужой и т. п.) - наиболее определенное ценностное отношение, выполняющее функцию социальной ориентации. Оно изначально социально: свой - тот, кто принадлежит мне, свое - то, что принадлежит мне, но в то же время и в такой же мере свой - из того круга, которому принадлежу я, свое - из тех вещей, свойств или отношений, от которых завишу я (зависят моя безопасность, удовольствие, счастье и т. д.). В логическом плане антоним своего - не-свой, а в ценностном плане - чужой.

Чужой, чужое - знаки не только находящегося за пределами своего, но и противопоставленного своему, а возможно - и враждебного ему. Именно в парадигме свое-чужое воспринимают действительность человек, группа, сообщество. Свое-чужое образуют стержень тезауруса и придают ему социальную значимость. На этом строятся картины мира, которые постепенно, по мере социализации и обретения социальной идентичности людей формируются в их сознании.

Поддержание своего.

Тезаурус, приобретя более или менее устойчивую форму, начинает проводить активную линию на поддержание своего. Хотя ясно, что тезаурус не имеет никакого самостоятельного существования, кроме как в мозгу индивида (даже если мы говорим о тезаурусах социальных общностей), он в силу эмерджентных свойств определенного рода систем (то есть свойств, не принадлежащих элементам системы, а порождаемых только самой системой) начинает сам себя выстраивать, как бы забирая инициативу у своего носителя. Известное высказывание Льва Толстого относительно того, что Анна Каренина бросилась под поезд помимо его воли - хотя речь идет о воле реально существующего автора и ее нарушении выдуманным им персонажем литературного произведения - здесь в высшей степени удачная аналогия.

Тезаурус, возникнув в своем носителе, обретает свойства интеллектуального, культурного, социального организма и, применяя разные стратегии и техники, блокирует, или переформатирует, или исключает нежелательную для его целостности информацию.

Следует заметить, что означенные свойства тезауруса вовсе не являются всецело прагматическими, нацеленными на получение каких-либо прямых и непосредственных выгод для субъекта. Не только в уникальных случаях, но и в миллионных массах могут действовать ориентиры, не предполагающие сиюминутных позитивных результатов. Картина мира, разделяемая субъектом, вообще может строиться на преодолении прагматики - аскетизме, самоотверженности ради дела, самопожертвовании, и именно это составляет в таких случаях и индивидуальное, и коллективное свое, выступает точкой отсчета в оценках нормы и отклонения. Таковы феномены альтруистического самоубийства, осмысленные Эмилем Дюркгеймом[29], таков религиозный фанатизм. К фактам, подтверждающим значимость непрагматических установок в образе жизни миллионов людей, справедливо отнести и свойственную советскому обществу в период его подъема ориентацию на социальные достижения в будущем, что точно охарактеризовал как устремленность во времени А. А. Зиновьев. В «Логической социологии» Зиновьев писал, что самый высокий уровень устремленности в будущее был достигнут в СССР в сталинские годы: «Основная масса населения жила будущим в полном смысле слова. Подчеркиваю, не просто мечтала (мечтали-то не все, и даже не большинство, а немногие!), а именно жила. Весь образ жизни их был построен так, что исследователь, наблюдающий их как независимое от него, объективное явление бытия, должен был обнаружить фактор устремленности в будущее (для наблюдаемых людей, а не для исследователя) как существенный социальный фактор, игнорируя который, он не мог бы объяснить поведение этих людей»[30].

В таких случаях, когда сиюминутная выгода отодвигается на задний план и субъект действует как бы вопреки своим насущным интересам, тезаурус испытывает давление внешних и внутренних сил, иногда своего рода массированный налет социального окружения. В таких случаях особую роль начинают играть защитные механизмы тезауруса, которые он активизирует для своего поддержания, нередко действуя в сфере бессознательного и провоцируя психические реакции человека, изучаемые в психоанализе.

В качестве таких механизмов могут быть рассмотрены: идентификации, ингрупповой фаворитизм, управление впечатлениями. Охарактеризуем эти средства поддержания своего.

Под идентификациями мы понимаем совокупность процессов обретения личностью характеризующих ее идентичностей. Множественное число (идентификации) здесь отражают то обстоятельство, что тезаурус связан со всем статусно-ролевым набором человека, осваиваемым в течение всей его жизни. Общий строй тезаурусных конструкций мог бы заметно пошатнуться, если бы механизм идентификаций не позволял встраиваться в многообразные ситуации, возникающие на жизненном пути. Разумеется, можно было бы говорить о том, что в этих случаях действуют механизмы адаптации к новым условиям. В аспекте поведения это нередко именно так. Но в плане поддержания своего адаптационный механизм ограничен, и тезаурус как целое был бы расшатан бесконечной необходимостью адаптационных действий своего носителя.

Процесс идентификации зависит от многих факторов, те или иные идентичности актуализируются в соответствующих ситуациях и могут уходить в тень, если ситуация в них не нуждается. Это, можно сказать, мерцание значений (мерцание смыслов), особенно характерное для периода молодости[31]. Но в конечном счете идентичности выстраиваются в некую иерархическую систему. Это значит, что очередной этап социализации закончился. Процесс идентификации завершился достижением идентичности - тождества человека со значимым для него социальным окружением, которое он считает «своим». Это тождество может быть со своей страной (гражданская идентичность), классом (классовая идентичность), нацией (национальная идентичность), полом (сексуальная идентичность), а в контексте повседневности - со всем многообразием статусно-ролевого репертуара, который приходится осваивать человеку на разных этапах жизненного пути.

Если такое тождество установилось, человек испытывает чувства целостности и удовлетворенности собой. У него есть свое «Я» и свое «Мы». Он знает правила и умеет ориентироваться в дружественной для него социальной среде. Такая идеальная картина, правда, бывает не всегда. Ее нарушают внутренние конфликты идентичности. Они нередко возникают в ситуациях, когда для личности «порвалась связь времен», как говорил шекспировский Гамлет. Это могут быть и ситуации на уровне микросоциальных контактов человека, например несчастная любовь. Это могут быть и ситуации крупных переломов в истории народа, страны, человечества. Такие события нередко порождают социальную аномию - в смысле, какой вкладывал в это понятие Э. Дюркгейм (аномия как утеря социальной нормы в ситуации быстрых изменений в обществе - не важно, отрицательных или положительных). Следствием аномии в обществе становится разрушение социальных и культурных практик, в которые включена личность, и ее идентификационный срыв. Ныне это достаточно общая для мира ситуация. П. С. Гуревич, обобщая состояние человека в современном мире, констатирует: «Индивид утрачивает представление о своей идентичности, об устойчивости своего внутреннего мира, о специфически человеческом»[32]. Эта неясность, что же считать в изменившихся условиях специфически человеческим, создает величайшие испытания для личностного самоопределения и идентичности.

Собственно, на тематику кризиса идентичности исследователи вышли в годы Второй мировой войны, работая в клинике по реабилитации ветеранов на горе Сион. Эрик Эриксон по этому поводу замечает, что большинство пациентов клиники не были ни контуженными, ни симулянтами. «Попав в экстремальные условия войны, они потеряли ощущение тождества и непрерывности времени. Они утратили контроль над собой...»[33] Дальнейшие исследования Эриксона показали, что подобные явления наблюдаются у некоторой части молодежи - «у зашедших в тупик бунтарей и деструктивно настроенных правонарушителей, находящихся в антагонистических отношениях с обществом»[34]. Дальнейшие исследования убедили Эриксона в том, что он имеет дело с более масштабными явлениями, имеющими место в жизни каждого человека.

Согласно Эриксону, каждый человек проходит через кризисы идентичности. Кризис понимается Эриксоном не как катастрофа, а как «неизбежный поворотный пункт, критический момент, после которого развитие повернет в ту или другую сторону, используя возможности роста, способность к выздоровлению и дальнейшей дифференциации»[35]. Когда мы говорим о кризисе идентичности, то имеем в виду именно такое понимание кризиса.

Итак, кризисы идентичности - это поворотные пункты в жизненных траекториях, которые сопровождают процессы развития личности. Это, таким образом, не отклонения от нормы, а сама норма. Таких кризисов Эриксон выделил восемь. По его мысли, на каждой стадии роста (а каждая новая стадия означает кризис предыдущей) человек делает выбор между двумя альтернативными способами решения задач развития.

Концепция кризисов идентичности Эриксона дала толчок для дальнейших исследований личности в непосредственной связи с процессами социализации. Появились новые теории, уточняющие схему Эриксона и вводящие новые аспекты в исследовательское поле. В аспекте тезаурусной концепции существенно то, что идентичности, выступая защитными средствами тезауруса, своего рода щитами своего от волн новой информации, не являются неизменными, более того - неизбежно проходят через кризисы, причем тотальные, затрагивающие строй личности. Но это означает - и тезаурусы как системы ориентирующего знания. Этого обстоятельства нельзя не учитывать при изучении динамики тезауруса.

Рассматривая роль ингруппового фаворитизма в качестве защитного механизма тезауруса, мы используем понятие социальной психологии для обозначения совокупности сходных социальных и культурных процессов, обеспечивающих групповую сплоченность. Нас в этом случае меньше интересует довольно распространенная трактовка групповой солидарности как межличностной аттракции, поскольку здесь слабо видна тезаурусная проблематика. Но эффект ингруппового фаворитизма, выявленный в свое время в исследованиях М. Шерифа, напротив, очень интересен. Ингрупповой фаворитизм - устойчивое представление членов группы в том, что она - лучшая из всех аналогичных, что мы - лучше, чем они. Эта убежденность имеет ярко выраженный ориентирующий характер, она четко дифференцирует своих и чужих, более того, заостряет различия, нередко шаржирует их, в потенциале всегда содержит готовность к противостоянию. Тезаурусы членов группы в силу ингруппового фаворитизма сближаются, и групповая норма становится в этом случае более существенной, чем любая другая социальная или культурная норма.

На этой базе выстраивается феномен группового стиля. Групповой стиль - это совокупность образцов взаимодействия, которые соответствуют представлениям членов группы о том, что правильно в пределах этой группы. Основанный на групповой идентичности и проведении символических границ, групповой стиль, как показывают Н. Элиасоф и П. Лихтерман, отделяет восприятие людьми их собственных групп от других групп[36]. Можно сказать, что и здесь механизмом оценки и, следовательно, ориентации выступает ингрупповой фаворитизм.

Наконец, из защитных механизмов тезауруса рассмотрим управление впечатлениями.

Знаменитый шекспировский образ мира как театра (в монологе Жака из «Как вам это понравится») достаточно давно стал применяться и как концептуальное положение в гуманитарных науках. Теории игры, начиная с Фридриха Шиллера (игра как способ сбросить избыточную энергию из организма), отразили стремление осознать игровую деятельность в качестве одной из основ человеческого поведения и в плане его генезиса, и в его феноменологии. Таковы концепции игры Г. Спенсера, К. Грооса, Г. Стэнли Холла и многие другие. Наиболее известна теория нидерландского культуролога Йохана Хейзинги, который в игре видел истоки культуры, а социальность человека связывал с освоением им игровой деятельности[37].

В ХХ веке идея игры (в том числе в ее театральных формах) как человеческой природы буквально висит в воздухе. Ею увлечены философы, психологи, антропологи, социологи. Например, в 1920-е годы Роберт Парк в своих исследованиях исходил из предположения, что маска является «нашей истинной самостью» (truer self)[38]. Развивая это положение, Ирвин Гофман сформулировал в конце 1950-х годов концепцию управления впечатлениями, изложенную в его книге «Представление себя в повседневной жизни» (The presentation of self in everyday life, 1959)[39]. Общая идея Гофмана: человек стремится, решая любые свои задачи, создать о себе благоприятное впечатление у окружающих, в итоге жизнь превращается в актерскую игру[40]. То, что человек видит себя глазами другого, постоянно корректирует его образ самого себя, оказывая влияние как на самоидентичность, так и на восприятие человека другими.

Идея управления впечатлениями как основание общей социологии отражает особенности западного общества середины ХХ века, и ее распространение на социальную жизнь вообще означает примитивизацию человеческих отношений и человеческих сообществ. Было бы большой ошибкой признать управление впечатлениями универсальным коммуникативным и оценочным средством.

В то же время в аспекте защитных механизмов тезауруса рассматриваемая идея Гофмана вполне конструктивна. Через управление впечатлениями возникает возможность тезаурусного маневра в разных ситуациях без утери исходных рубежей. Вероятно, это один из механизмов, позволяющий удерживаться девиантным - с позиций властвующей социальной и культурной нормы - тезаурусным конструкциям в тени на протяжении веков и передаваться из поколения в поколение без привлечения к себе внимания вплоть до того времени, когда они из девиантных вновь становятся соответствующими норме и даже определяющими норму.

Отдаление чужого.

Отношение к чужому в рамках тезаурусной концепции не столь прямолинейно, как кажется, исходя из негативного смыслового оттенка этого концепта. Чужое отделено от своего, но оно входит в тезаурус, в отличие от чуждого, которое отражено в тезаурусе косвенно - в форме критики.

Его специфику проясняет лингвистический анализ соответствующего слова в разных языках, позволяющий увидеть в концентрированном виде социальные и культурные практики разных народов. Исследовавший этот вопрос на многих источниках Р. Штихве показывает, как в значении слова «чужой» происходит перемещение значений от «гость» до «враг»[41]. В тезаурусном аспекте такая амбивалентность очень показательна. Штихве, в частности, обращает внимание и на то, как в традиционных практиках устанавливается временный статус гостя как чужого: он приводит старую англо-саксоксонскую пословицу: «Twa night gest, thrid night agen» («Две ночи - гость, после третьей - свой»[42]). Точно такое же правило действует и сегодня на Кавказе и применяется в быту как вполне прагматичное (после того как истекает срок действия особого гостевого статуса, гостя, ставшего «своим», не сажают за столом на почетное место и не передают ему почетного бокала, его включают в бытовые хлопоты и т. п.).

Амбивалетность, таким образом, выступает как защитный механизм своего в аспекте отношений с чужим. Чужое порождает подозрение в опасности и даже враждебности, но оно, напротив, может содержать некие новые преимущества для субъекта, что и порождает тактики «досмотра», «пригляда» и ограничений информации о своих, с одной стороны, и следование традициям гостеприимства (опять-таки демонстрирующим преувеличенное внимание к чужому, но с иным оттенком) - с другой.

Современный тип цивилизации изменил отношение к чужому: по Штихве, структурные модели закрепления амбивалентности и социальное обхождение с чужими в современном обществе теряют свою тесную сопряженность. Более того, он утверждает, что в системе современного общества принципиально изменяются социальные опыты чужого и схемы социального взаимодействия, а это ведет к тому, что амбивалентность больше не является основным модусом оценки чужого. В итоге Штихве ставит под вопрос принципиальную важность категории «чужой» для описания современного мира[43].

У нас иная точка зрения: чужой в тезаурусной концепции - парный концепт к концепту свой, а не онтологическая категория для интерпретации современного городского уклада жизни, как у Штихве. Но путь его рассуждений небезынтересен для понимания чужого в тезаурусной парадигме. Именно в этом контексте амбивалентность сохраняет свое значение как защитный механизм для своего.

В том же ключе следует рассмотреть и такой механизм, как индифферентность. В его основе лежит процесс обесценивания ценностей, связанных с чужим, превращения их в не-ценности. На поверхности это выражается в невнимании, безразличии к лицам, фактам, информации, которая в тезаурусе отнесена к разряду «чужое». Если амбивалентность как защитный механизм тезауруса предполагает маятниковое колебание между полюсами отношений (дружба-вражда, нужное-вредное, красивое-уродливое и т. д.), то индифферентность оставляет информацию без оценки: информация представляется слишком ничтожной, чтобы иметь о ней дифференцированное мнение.

В социальных науках эту тему поднял Ирвинг Гофман, раскрывший феномен общественного безразличия (или общественного невнимания). По Гофману, суть этого феномена состоит в сознательном игнорировании присутствия множества людей в публичных местах, в этом случае имеет место «mutual dimming of the lights» (общее ослабление освещенности - здесь в метафорическом смысле)[44]. Идея Гофмана об «общественном безразличии» сформировалась в рамках социологии города и выражает особенности взаимодействий при высокой степени их обезличенности. В этой ситуации, по Гофману, люди перестают к чужому относиться враждебно («Мы не могли бы отвергать чужаков в своем присутствии, если бы только их внешность и образ действия подразумевали доброе намерение, курс действия, которое было бы опознаваемым и неугрожающим...»[45]), но одновременно исключают практики гостеприимства и дарения в отношении чужого. В некоторой степени общественное безразличие можно считать частным случаем действия механизмов игнорирования побочной информации, которые подробно рассматривает И. Гофман в рамках свой концепции фреймов. Он, в частности, подчеркивает: «Важной особенностью любого отрезка деятельности является способность его участников "игнорировать" параллельные события - как в действительности, так и на уровне представления. "Игнорировать" означает здесь полное отключение внимания и осознанного контроля»[46]. Это обстоятельство позволяет Гофману говорить о канале, или треке (по аналогии с дорожками на магнитофонной записи), в который организуются элементы той или иной ситуации. Более широкое толкование игнорирования у Гофмана выходит за рамки исключения чуждого, но не мешает применять этот механизм не только для отделения параллельных действий, но и для разделения своего и чужого, поскольку в параллельных действиях выбор соответствующего трека может быть связан именно с разделением такого рода.

Близкое к гофмановскому «общественному безразличию» понятие для обозначения того же феномена предложил Аллан Сильвер - «рутинная доброжелательность» («routine benevolence»)[47]. Опираясь на этих авторов, Штихве делает вывод: сегодня «уже нельзя утверждать, что преодоление и переработка чуждости является основной проблемой современных обществ. Схематизм «друг/враг» работает лишь в экстремальных ситуациях как политический схематизм. Вместо подобного жесткого механизма в будущем речь идет скорее о механизмах, побуждающих нас и других перейти от нормальной установки на индифферентность к процессам социального взаимодействия»[48].

Вновь следует подчеркнуть: тезаурус как конструкция знания не выступает в качестве прямого аналога происходящих в обществе процессов. Он обладает известной автономией от общественных перемен. Потому смена позиции чужого как социального статуса в современном обществе не означает, что в организации знания, необходимого для ориентации субъекта в повседневности, концепт «чужой» изменился по своей дифференцирующей роли, как и концепт «свой».

Итак, амбивалентность и индифферентность к чужому выступают в конструировании реальности посредством организации информации в тезаурусе средством защиты тезаурусного ядра, где концентрируется представление о своем. Чужое этим путем отдаляется на периферию тезауруса и выступает своеобразным резервом: в необходимой ситуации из запасников берется чужое, с которого снимается вуаль безразличия, ярлык не-ценности. Оно переоценивается в рамках общего процесса переоценки ценностей. В итоге оно может переместиться ближе к центру или просто в центр тезауруса и далее определять его иерархию.

Здесь, собственно, свое и чужое оказываются рядом и их разделение становится малосущественным, если этого требуют социальные и культурные практики повседневности. Игнорируемая информация о чужом, как и вытесненная на периферию тезауруса информация о своем, может оставаться в резерве и в подходящий момент становится актуальной. Таковы наблюдаемые в повседневности ситуации рождения ребенка или смерти родственника, когда неактуальные традиционные практики ритуальных действий «вспоминаются» и на время осваиваются, уходя затем снова в запасники сознания.

Исключение чуждого.

Если чужое может содержать нечто, враждебное своему, а может быть потенциальным ресурсом своего, вести к лучшему раскрытию свойств субъекта и обновлению его средств ориентации в меняющейся окружающей среде, то чуждое заведомо враждебно и должно быть исключено из тезауруса. Это правило, которое вытекает из социального конструирования реальности. Иными словами, в онтологическом аспекте фрагмент реальности, относимый к чуждому, может ничем не отличаться от фрагментов чужого и даже своего. Жесткое различение идет в аксиологическом аспекте через установление оппозиции ценность-антиценность. Чуждое как антиценность несовместимо с тезаурусом (хотя в нем есть чужое, но оно квалифицируется как не-ценность).

Механизмы защиты тезауруса от чуждого основываются на его дискредитации, а в еще большей мере - на его исключении из информационного и оценочного поля. На чуждое вешается ярлык, и его появление на горизонте сразу активизирует оборону тезауруса: осторожно, враг! Психологически это может сопровождаться полным закрытием каналов поступления информации: человек как бы отключается, не слышит аргументов, не видит очевидного. В проблемных зонах нередко возникают эффекты тупости, которые как раз свидетельствуют о закрытии каналов обновления информации при столкновении с чуждым.

В структурном отношении исключение чуждого обеспечивается специфическими средствами - мембранами, которые следует рассматривать как важный компонент тезаурусной структуры.

Мембраны.

На границе тезауруса и окружающего информационного поля существует мощный слой внешней цензуры, которую, в отличие от цензуры внутритезаурусной, мы определяем словом «мембрана». Оно взято из арсенала биологических терминов, где понимается как «тонкие пограничные структуры, расположенные на поверхности клеток и внутриклеточных частиц...; биологическая функция мембран: проницаемость клетки для различных веществ, транспорт продуктов обмена и др.»[49]. Естественно, это метафора, но достаточно точная: что-то пропускается в тезаурус, что-то нет, что-то подвергается модификации, а что-то выпускается за пределы тезауруса вовне.

В структуре тезауруса могут быть выделены несколько мембран, обеспечивающих контроль над информацией из повседневности по разным направлениям, в разных ракурсах. Их довольно сложно классифицировать, поскольку сами мембраны не построены как логические конструкты и скорее тестируют информацию не аналитически, а как целостности - и сами в таком случае действуют как целостности.

Тем не менее, способ классифицировать такого рода целости есть, и работавший с комплексами бессознательного Зигмунд Фрейд дал образцы маркировки неясных и недоступных для анализа феноменов - через соотнесение их с классическими образами искусства, выступающими как метафора, но и содержащими в снятом виде в себе и событие. Таков термин Фрейда «Эдипов комплекс»: маркер дешифруется не через имя царя Эдипа как персонажа, а через событие, содержащее конфликт сына и отца. Подобным образом в отношении тезаурусных мембран поступаем и мы, маркируя их именами шекспировских героев, но имея в виду в этом случае события, содержащие ориентацию для выбора позиции в близкой по типу ситуации.

В творчестве Уильяма Шекспира наиболее зрелый период принято называть «периодом великих трагедий» (1601-1608), причем из десяти пьес этого периода четыре выделены особым термином «великие трагедии»: «Гамлет», «Отелло», «Король Лир» и «Макбет». Имена заглавных героев мы и используем для маркировки четырех типов мембран на границе тезаурусов, основываясь на сюжетах этих трагедий, понимаемых как события.

1. Мембрана Гамлета - это мембрана мыслителя. Сюжет построен таким образом, что Гамлет узнает истинную информацию. Проблема, над которой размышляли Гёте, Белинский, Выготский, тысячи исследователей, проблема медлительности Гамлета поворачивается неожиданной стороной. Встречаясь даже с истинной информацией, тезаурус мыслителя ее критически проверяет. В «Гамлете» У. Шекспира на это уходят два первых акта и начало третьего. Но и удостоверившись в ее истинности, он должен понять, как на нее адекватно реагировать. На это уходят оставшиеся два с половиной акта. Магистральный путь этого типа мембраны тезауруса - тестирование реальностью. Не бездействие, а именно действия Гамлета (убийство Полония, согласие на поединок с Лаэртом) указывают на пробои в гамлетовской мембране, контролирующей информацию.

2. Мембрана Отелло - это мембрана деятеля. Для него характерна реакция на информацию, опережающая ее анализ и проверку достоверности. Отелло встречается с ложной информацией и легко становится ее жертвой.

3. Мембрана Лира - это мембрана руководителя. Так как она связана со спецификой руководства - принятием решений, значимых не только для себя, но и для других, тезаурус здесь наиболее защищен мембраной, а ее взламывание приводит к наиболее драматичным последствиям.

4. Мембрана Макбета - это мембрана девианта (преступника, изгоя, непризнанного гения). Его магистральный путь - движение против информации, истинной или ложной. Она всегда переосмысливается в соответствии с ценностями, не принимаемыми обществом, и им-то отдается безусловное предпочтение даже вопреки самоочевидной реальности.

В женских образах «великих трагедий» Шекспира обнаруживаются пятый, шестой и седьмой типы мембраны.

5. Мембрана Дездемоны - это мембрана высших чувств, таких как любовь, дружба, преданность, верность, сострадание. Сюжет трагедии «Отелло» показывает, что столь высокие чувства могут не пропускать в тезаурус определенную информацию, им противоречащую. Дездемону погубила не потеря платка, подаренного ей Отелло, а ее просьба за Кассио: мембрана (цензура информации) ее тезауруса не может допустить, что высокие мотивы шекспировской героини могут быть истолкованы в превратном смысле.

6. Мембрана Корделии, младшей дочери короля Лира, - это мембрана высшего сознания, интуиции, позволяющая наиболее адекватно воспринимать истинность или ложность информации без процедуры тестирования ее реальностью. Когда Корделия отказывается льстивыми речами ублажить Лира, она не совершает ошибки и отдает себе отчет в последствиях такой прямоты: истина для нее дороже благополучия и даже самой жизни, ложь означала бы крах ее личности. Гибель Корделии также никак не связана с ее виной или ошибками, напротив, вытекает из ее правильных (адекватных) чувств и действий и определяется наличием в мире других тезаурусов, не допускающих существования такой личности во имя самосохранения.

7. Мембрана леди Макбет - это мембрана низших чувств, страстей, вожделения, также как ценностей семьи. Нередко представляется, что Макбет и леди Макбет сходны по характеру, только леди Макбет жестче проводит идею преступления ради власти, она более волевая натура. Но видимо, это заблуждение[50]. Ценности семьи, продолжения рода, составляют центр тезауруса леди Макбет и определяют тип тезаурусной мембраны, преобразующей любую получаемую ею информацию о действительности.

Как будет показано ниже, приведенная типология тезаурусных мембран (защит, цензур) некоторым образом соотносится с семиступенчатой пирамидой тезауруса[51].

Все типы тезаурусной мембраны, которым мы, пользуясь технологией Фрейда, дали имена шекспировских персонажей, присутствуют в каждом индивидуальном тезаурусе, но не в одинаковой мере, что позволяет поставить вопрос об акцентуации тезаурусов. Принципиальное отличие тезауруса от фрейдовского психического аппарата заключается не только в том, что тезаурус в известной мере совпадает со сферой сознания, а, как утверждал Фрейд, в основе психического аппарата, лежит сфера бессознательного. Тезаурус - характеристика субъекта, а под субъектом тезаурусный подход понимает и индивидуума, и социальную группу любого масштаба. Фрейдовское представление о цензуре, переработанное в свете тезаурусного подхода в концепцию мембран, применимо и к коллективным тезаурусам.

Тезаурусные конструкции.

Остается вопросом, как же происходит строительство тезауруса. Оригинальность жизненного пути каждого индивида, уникальность тезауруса как результата, как целостности не представляется основанием для того, чтобы признать строительство тезаурусов результатом чистого творчества самого субъекта. Решающую роль играют факторы, типизирующие человеческое поведение, а значит - и его ориентационный инструмент, каковым является тезаурус.

Наша гипотеза состоит в том, что (1) индивидуальные тезаурусы строятся в рамках социализационного процесса из наличествующих тезаурусных конструкций или их элементов; (2) в обществе сосуществуют несколько тезаурусных конструкций с разной степенью актуальности (то есть степенью распространенности, нормативности, формализации); соответственно, и на индивидуальном уровне возможно сосуществование нескольких тезаурусных генерализаций и выстраивание тезауруса с подвижной иерархией элементов; (3) актуальность, актуализация и утеря актуальности тех или иных тезаурусных конструкций детерминированы объективными социальными и культурными процессами и субъективным определением ситуации (на различных уровнях социальной организации); (4) социализационные практики обеспечивают передачу и актуальных, и неактуальных тезаурусных конструкций, из которых строятся тезаурусы.

В свете сказанного важно подчеркнуть, что тезаурус нами понимается как такая организация знаний у субъекта, которая теснейшим образом связана с его местом в обществе и в макро-, и в микросоциальном пространствах. Возникающая в ходе социализационного процесса комбинация элементов (сведений, моделей поведения, установок, ценностей и т. д.) выстраивается из фрагментов тезаурусов значимых других. Эти фрагменты сами несут в себе следы более ранних тезаурусных образований, также воспринятых от значимых других иного поколения. Общая часть тезаурусных фрагментов, из которых, собственно, и формируются индивидуальные тезаурусы, мы называем тезаурусными конструкциями, которые можно сравнить с корнями слов, принимающими точное значение в сочетании с другими строительными блоками (с префиксами, аффиксами и т. д.).

Еще более точное представление о тезаурусных конструкциях дает аналогия с идиомами - устойчивыми фразеологическими оборотами. Особенности идиом состоят в том, что их смысл не вытекает из значения каждого из слов, составляющих фразеологизм. Это характерно и для фразеологических сращений, где не ясна мотивировка данного набора элементов («бить баклуши» и т. д.), и для фразеологических единств, которым присуща прозрачность мотивировки («плыть по течению»), и других типов фразеологизмов.

Сцепление тезаурусных конструкций в тезаурусы обусловлено задачами ориентации в социокультурном пространстве-времени.

Ось иерархической организации тезауруса лежит в иной плоскости, нежели в систематическом своде человеческих знаний, который сохраняется, видоизменяется, дополняется в формах науки. Оси тезауруса - в системе координат «свой - чужой», которая обеспечивает ориентацию человека в окружающей среде. Но это положение может быть дополнено с учетом различий (1) социальных дистанций и (2) уровней социальности (в других контекстах равнозначно говорить - культурных дистанций и культурных уровней).

Что касается социальных дистанций (пространственных и временных), то здесь координаты «свой - чужой» позволяют в горизонтальной плоскости отделить ближайшее, отдаленное и дальнее социальное окружение. Ближайшее окружение важнее всего, оно прозрачно, предсказуемо, дает пищу для различного рода нормативно-ценностных характеристик и соответствующих действий (оценок поведения, сплетен, сочувствия, практик исключения и т. д.). Отдаленное окружение менее существенно, о нем меньше информации, оно уже не обладает прозрачностью и представлено в тезаурусе фрагментарно (вспомним «рассеянные события»), оно не вызывает глубоких чувств и эмоций. Дальнее окружение находится в непрозрачной зоне чужого, воспринимается как постороннее, неважное, нередко враждебное.

По крайней мере, три обстоятельства ломают эту стройную картину социальных дистанций. Первое - феномен референтных групп или личностей, в случаях, когда они находятся за пределами ближайшего окружения (в пространстве и времени), но в направлении к ним сформировался ориентационный комплекс индивида или группы. В таких ситуациях реальное ближайшее окружение может переходить на периферию тезауруса. Во временном аспекте смещение в сторону референтных групп или личностей может измеряться тысячелетиями. Таков, например, исследованный нами тезаурус выдающегося французского мыслителя конца Эпохи Возрождения Мишеля Монтеня, ядром которого является ориентация на строй мыслей и ценностей римского философа Сенеки (разрыв во времени около 1500 лет)[52].

Второе - исследовательский интерес, нередко связанный с профессией, но также и с любительством. Исследование как процесс познания уменьшает непрозрачность чужого, делает его своим. Собственно, пример с Монтенем демонстрирует этот исследовательский интерес, устанавливающий иную дистанцию во времени и вводящий в актуальный тезаурус тезаурусные конструкции какой угодно давности.

Третье - ситуативные возмущения в социальном пространстве (исторические события, события частной жизни - переезд, смерть близких людей, женитьба и т. д.), в результате чего ядро и периферия тезауруса перемешиваются.

Осложнения для стройности и устойчивости тезауруса создаются и в вертикальном срезе реальности, то есть таком ее рассмотрении, где усчитываются разные уровни социальности. В этом плане важно подчеркнуть, что тезаурусы в той или иной мере включают информацию разных уровней социальности, хотя преимущественно они предстают в трансформированном и адаптированном виде: адаптером выступает индивидуальный уровень, а точнее то, что закрепляется на нем в виде жизненного опыта.

Однако это опять-таки общее правило. В периоды, когда на том или ином уровне социальности возникают чрезвычайные перемены, высокие риски, катастрофы, происходит смещение и в тезаурусах, и крупное событие с высокой степенью значимости для людей ломает тезаурусную иерархию, подчиняет личное общественному. Таков, в частности, механизм резких перемен в общественных настроениях, который наблюдался в период событий 19-21 августа 1991 г. в России или террористической атаки на Нью-Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 г. Сдвиг в тезаурусах в подобных ситуациях может принимать четко фиксируемую форму общности эмоциональных реакции, возникновения новых союзов (в том числе и с бывшими «чужими»), изменений информационных предпочтений и т. д.

Метафорические аналоги соединения тезаурусных конструкций не раз возникали для объяснения или маркировки социокультурных явлений и процессов. Характерна метафора «воображаемого музея в сознании», примененная Андре Мальро для обозначения одновременного присутствия всех эпох искусства и их достижений в нашем сознании. Используя этот образ, Г. Г. Гадамер показывает, как на уровне сознания происходит переструктурирование реальных объектов: «Нам как раз и надлежит создавать эту "коллекцию" в нашем воображении, а главное зак­лючается в том, что мы никогда не будем обладать ею и не смо­жем увидеть ее так, как видим собранное другими, посещая му­зей. Или, иными словами, как существа конечные, мы принадлежим определенным традициям, независимо от того, разделяем ли мы эти традиции или нет, сознаем ли свое вхождение в традицию или настолько слепы, что воображаем себя начинающими все заново, - это совершенно не затрагивает власть традиции над нами. Но это, конечно, сказывается на том, понимаем ли мы свою зависи­мость от традиции и возможное будущее, которое она нам предна­чертывает, или же мним, будто можем отвратить приближающееся к нам будущее и в состоянии запрограммировать, сконструировать свою жизнь заново. Конечно, традиция не просто сохранение, а передача, переложение. Она предполагает, что ничто не остается неизменным, законсервированным, а господствует стремление по­нять и выразить старое по-новому»[53].

Образ «музея» лишь частично соответствует тезаурусу, но все же интересен, поскольку фиксирует внимание на двух важных обстоятельствах тезаурусного конструирования. В образуемой квазиреальности, во-первых, имеется организованная упорядоченность: это не склад, а ценностно регулируемая система - как и в любом музее. Ценностные критерии определяют уже сам отбор объектов, а, кроме того, также и их сочетание или противопоставление. Во-вторых, ценностные объекты, разделенные пространством и временем, здесь оказываются соединенными в одно целое, пространственно-вре­мен­ные дистанции заменяются дистанциями ценностными.

Последнее обстоятельство часто становилось предметом внимания социальных мыслителей. Так, Рене Декарт отмечал, что «чтение хороших книг является как бы беседой с их ав­торами - наиболее достойными людьми прошлых веков, и при этом беседой содержательной, в которой авторы раскрывают лучшие из своих мыслей...»[54].

И все же здесь смещение времен метафорично («как бы»), мы же стремимся показать, что на уровне сознания происходит реальное совмещение прошлого, настоящего и будущего как ориентирующий конструкт. В постмодернистской литературе это положение становится одним из определяющих. Например, у Ж. Бодрийяра находим: «...Вре­мя коллекции не является подлинным историческим временем: дело в том, что организация коллекции сама по себе заменяет время. Нет сомнения, что базовая функция коллекции как раз и состоит в том, чтобы реальное время переводить в системное измерение»[55].

Продолжая аналогию, можем увидеть знание, накопленное каждым индивидом или каждым сообществом, как коллекцию: из фрагментов, ставших доступными для субъекта, выстроена некая целостность, и фрагменты (осколки реальности) в силу их сцепления ценностными скрепами приобретают свойство быть «более-чем-жизнью» (воспользуемся термином Г. Зиммеля Mehr-als-Leben, которым он обозначал формы культуры, противостоящие текучести жизни). Такие «коллекции» уникальны, как уникальны их носители - личности и группы.

Из этого следует, во-первых, несовпадение субъективных миров (их согласованность наблюдается лишь по ограниченному кругу параметров и в извест­ных пределах); во-вторых, преимущественно ценностная регуляция социально­го поведения (преобразующая все факторы и детерминанты такого поведения); в-третьих, активность поведения социального субъекта в социальной среде. Уникальность жизненных миров и составляет основу их связанности, различающейся на разных этажах общественной организации, в том числе имеющей особые формы и способы реализации на уровне повседневности.

Иерархический строй тезаурусных конструкций.

Если мы и примем как исходное метафору музея или коллекции, этим не снимается вопрос об организации знаний, которое есть в каждой человеческой голове, каждой человеческой общности. Это упорядоченная система (хотя бы и на ценностном, а не логическом основании), неустойчивая упорядоченность, которая разлетается при первой смене «ветров времени», полный хаос, из которого по случаю выстраиваются знаниевые времянки для обслуживания сиюминутных потребностей? В современном интеллектуальном дискурсе внимательно обсуждается, что представляет собой знание и его организация в информационную эпоху. Остается неясным, как далеко может зайти и в науке, и в повседневной жизни соединение несоединимого, эклектика содержаний и форм.

М. Фуко приводит выразительный пример из Х. Л. Борхеса, ссылающегося на «некую китайскую энциклопедию», в которой якобы представлена такая классификация: «... животные подразделяются на а) принадлежащих Императору, б) бальзамированных, в) прирученных, г) молочных поросят, д) сирен, е) сказочных, ж) бродячих собак, з) включенных в нашу классификацию, и) буйствующих, как в безумии, к) не­исчислимых, л) нарисованных очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти, м) и прочих, н) только что разбивших кувшин, о) издали кажущихся мухами»[56]. Этот ироничный перечень тем не менее своего рода метафора современного культурного пространства, которое основывается на логике эклектизма.

Красноречивую картину культуры постмодерна как воплощенного эклектизма дает Лиотар: «Эклектизм является нулевой степенью общей культуры: по радио слушают реггей, в кино смотрят вестерн, на ленч идут в закусочную Макдоналда, на обед - в ресторан с местной кухней, употребляют парижские духи в Токио и носят одежду в стиле ретро в Гонконге... Художники, владельцы картинных галерей, критика и публика толпой стекаются туда, где "что-то происходит". Однако истинная реальность этого "что-то происходит" - это реальность денег...»[57].

Тезаурусы, структурируемые по модели «свой-чужой», схватывают эту мозаику как нечто целостное без попытки навязать целостность извне в интересах стройности описательных и объяснительных схем. В известном смысле так и реализуется идея «общности рассеянных событий». И все же в тезаурусе происходит упорядочение многоголосия мира (что и есть конструирование реальности), и форма организации, которая здесь выступает как ведущая, - иерархия[58].

Как всякая иерархия, иерархия знаний означает, что какие-то из них оказываются выше, какие-то - ниже. Выше и ниже относительно чего? Специфика построения тезаурусной иерархии состоит в том, что ориентирующим инструментом выступают идентификационные модели (модель, ориентированная на стандарты жизни «как у людей»; модель с ориентацией на оригинальность; комбинация их частей в зависимости от ситуации). Вся иная информация отходит на периферию, подчинена иерархии тезауруса, искажается в угоду главных идей и установок или вовсе не замечается.

Этим, между прочим, решается проблема целостности социализационного воздействия при многообразии и нередко противопоставленности социализационных и культурных практик. Почему одна и та же ситуация социализационного воздействия дает разные результаты? Значимость каждого фактора по отдельности не дает на это ответа. Так, в семьях с родителями-алкоголиками наблюдается как стремление детей к преодолению сложившегося образа жизни, так и включение в практики родителей. Или иной пример: исследования специфики ценностного отношения к насилию среди тех молодых людей, которые ориентированы (по самооценке) на образы таких киногероев, как Рембо, Терминатор, персонажи Жан-Клода Ван Дамма и т. п., не выявили значимой разницы со средними показателями по молодежной среде, хотя, казалось бы, в этой подгруппе должна быть снижена граница допустимости насилия[59].

Подчеркнем, что иерархический строй тезаурусных конструкций - лишь общий принцип переработки знаний под углом зрения их соответствия ценностной основе тезауруса. «Что-то выше» и «что-то ниже» здесь означает лишь то, что что-то признается важнее другого, отнесено ближе к ядру тезауруса, к тому, что составляет суть своего. Такая иерархия выстраивает социальные события и практики по их значимости для субъекта[60]. Этим события и практики в их тезаурусном отражении деформируются, поскольку диспозиции тезаурусных конструкций могут зависеть от актуальной ориентационной задачи и место того или иного знаниевого фрагмента существует, так сказать, в мерцающем режиме. Но это - как развевающееся знамя: формальная фиксация положения знаков, изображенных на нем, даст все время меняющуюся картину, между тем как все знаки сохраняют свое место.

С учетом этого, возможно, при тезаурусном подходе к фактам действительности и фактам культуры будет постепенно совершаться отход от широко распространенной в гуманитарных науках практики читать эти факты как тексты. В рамках тезаурусного подхода актуальнее и перспективнее видеть в них значимые для субъекта события, где его ориентация представлена как алгоритм действия. Вот почему тезаурусная концепция оказывается так тесно связанной с трактовкой образов художественной литературы, точнее - их соединения в союзы или конфронтации в событиях, в общем, их проявления через события.

Топика тезауруса.

Иерархический строй тезауруса может быть представлен и в другом ракурсе, который подсказывает учение Зигмунда Фрейда: тезаурус должен иметь «топику», то есть структуру различных зон. С учетом содержания повседневности мы выстраиваем семиступенчатую «пирамиду тезауруса», где с каждой ступенью связывается определенный круг наиболее фундаментальных проблем, которые решает человек в течение жизни:

1-я ступень: проблемы выживания;

2-я ступень: проблемы распространения, рождения детей, семьи, секса;

3-я ступень: проблемы власти, иерархической организации общества;

4-я ступень: проблемы коммуникации на уровне чувств (любовь, дружба, ненависть, зависть и т. д.);

5-я ступень: проблемы коммуникации на уровне диалога, высказывания, письма и т. д.;

6-я ступень: проблемы теоретического осмысления действительности;

7-я ступень: проблемы веры, интуиции, идеала, сверхсознания.

Эта «пирамида» в чем-то перекликается с иерархией фундаментальных потребностей Абрахама Маслоу. Напомним, что американский психолог выделяет:

физиологические потребности (пища, вода, сон и т. п.);

потребность в безопасности (стабильность, порядок);

потребность в любви и принадлежности (семья, дружба);

потребность в уважении (самоуважение, признание);

потребности самоактуализации (развитие способностей).

По сути это та же пирамида, где низшие потребности необходимо удовлетворять, чтобы «вышли на сцену новые, более высокие потребности»[61]. Впрочем, это не единственная аналогия, и в социальном плане такое утверждение составляет, например, основу марксизма.

Можно также обратить внимание на то, что и в соответствии с христианской традицией первые 3 ступени ассоциируются с «низом», 4 ступени над ними - с «верхом». Высшие ступени редко осознаются. Это объясняет, почему в художественной литературе, представляющей собой результат вполне осознанной деятельности и воплощающей в слове предпочтения и ожидания все более расширяющейся читательской массы, такое огромное место занимают проблемы выживания, жизни и смерти, самоубийства, насилия, войны, жестокости (что нашло отражение в жанре трагедии, популярнейшем у древних греков, в жанрах детектива, хоррора - литературы ужасов, триллера, популярнейших в массовой культуре ХХ века, и т. д.). Чуть менее популярны проблемы второй ступени. Литература, отражающая проблематику высших ступеней «пирамиды тезауруса», неизбежно ориентирована на «посвященных», на духовную элиту общества, но именно эта литература, обладающая мощным воспитывающим воздействием, развивающая духовные устремления человека, прежде всего становится классикой - и тем самым основным предметом изучения истории литературы как научной дисциплины. Но при этом классика почти всегда обращается и к материалу нижних ступеней «пирамиды тезауруса» (как в «Эдипе-царе» Софокла, «Гамлете» Шекспира, «В поисках утраченного времени» Пруста), иначе духовно ориентированной литературе грозит участь остаться литературой тайных учений, эзотерической (для узкого круга посвященных).

С топикой тезауруса как семиступенчатой пирамидой может быть поставлена в связь предложенная выше типология мембран. В этом случае соотношение будет выглядеть следующим образом:

1-й ступени (связанной с проблемами выживания) соответствует тезаурусная мембрана Отелло;

2-й ступени (связанной с проблемами распространения, рождения детей, семьи, секса) соответствует тезаурусная мембрана леди Макбет;

3-й ступени (связанной с проблемами власти, иерархической организации общества) соответствует тезаурусная мембрана Лира;

4-й ступени (связанной с проблемами коммуникации на уровне чувств: любовь, дружба, ненависть, зависть и т. д.) соответствует тезаурусная мембрана Дездемоны (низовой вариант: Яго);

5-й ступени (связанной с проблемами коммуникации на уровне диалога, высказывания, письма и т. д.) соответствует тезаурусная мембрана Макбета;

6-й ступени (связанной с проблемами теоретического осмысления действительности) соответствует тезаурусная мембрана Гамлета;

7-й ступени (связанной с проблемами веры, интуиции, идеала, сверхсознания) соответствует тезаурусная мембрана Корделии.

Динамика тезауруса.

Топика выступает как гипотеза иерархического строения тезауруса, позволяющая определенным образом структурировать исследовательскую практику. Как гипотезу можно рассматривать предлагаемое нами представление о динамике тезауруса.

Под динамикой (вновь пользуемся терминологическим рядом З. Фрейда) мы понимаем процесс передвижения информации в тезаурусе с момента его первоначального освоения. В действительности это процесс, зависящий от множества разнонаправленных сил и факторов воздействия. Однако в аналитических целях может быть предложен путь, учитывающий иерархический строй тезауруса. С учетом этого будем полагать, что мир входит в сознание человека в определенной последовательности, которую определяет уже сложившаяся структура тезауруса (его «топика»). Центральное место занимает образ самого себя (самоосознание) и другого человека: его внешний вид (телесные признаки - глаза, лицо, строение тела, а также прическа, костюм), поведение, поступки, затем мысли и чувства, образ жизни. От одного человека тезаурус переходит к двум (здесь важными оказываются такие аспекты человеческого существования, как дружба, любовь, спор, вражда, зависть, диалог, общение, отношение «учитель - ученик»). Затем к трем (семья: отец - мать - ребенок) и более (микрогруппа). Осознается ближайшая среда (окружающие вещи, мебель, дом, обозримое природное пространство). Следующие круги тезауруса - свой город или деревня, страна, общество (нация, класс, человечество), общественные отношения и чувства (долг, совесть, свобода, равенство, братство, избранность, отчужденность, одиночество), обучение и воспитание, «свое» и «чужое» (иностранное), история, политика, экономика, техника, наука, мораль, эстетика, религия, философия, человек как микрокосм, макрокосм - вселенная, общие законы мироздания. Со всеми кругами связано художественное восприятие действительности, наиболее проявленное в искусстве.

Последовательность элементов, представленную в списке, не следует отождествлять с реальным процессом освоения информации индивидом, ее назначение - не столько в моделировании динамики построения картины мира, сколько в структурировании повседневности при представлении ее в различных контекстах, например при анализе художественного отражения жизни людей в различные эпохи. Нельзя не учитывать и то, что те или иные фрагменты этой картины мира оказывают на сознание человека и его поведение разное влияние, и, по всей видимости, те, что ближе к началу перечня, воздействуют сильнее. Первые строки списка, включающие внешность человека, особенно показательны, и здесь есть повод вспомнить высказывание И. Гофмана, что все люди несут на себе стигму своей внешности, они заложники своего внешнего вида и других объективированных «исполнений»[62].

Энергетика тезауруса. С фрейдовской «энергетикой» психического аппарата в тезаурусном подходе перекликается представление о «силе» и «слабости» определенных видов информации - качествах, имеющих, по-видимому, не только субъективные, но и объективные основания. Культура в целом и отдельные ее стороны, явления развиваются и распределяются неравномерно, и на культурный процесс оказывает воздействие прежде всего то, что может быть охарактеризовано через наличие «сильных позиций», то есть нечто, удерживающее устойчивый повседневный порядок и бросающее вызов этому порядку, побеждающее в борьбе, заставляющее себя предпочесть и т. д. Сильные позиции в функционировании культуры могут рассматриваться в различных аспектах: во времени (исторический аспект), в пространстве («география культуры»), сильные позиции языков, идей, личностей. Сильные позиции могут рассматриваться как особый исследовательский объект. Они обладают и статикой, и динамикой. Динамический аспект может рассматриваться с точки зрения изменения таких позиций (пульсации), их перемещения, взаимодействия, симбиоза, гармонизации (уравновешивания в общей динамической системе культуры), зависимости и независимости от природы, хронотопа освоения (формирование представления о классике) и т. д.

Анализ явлений, которые могут быть представлены как занимающие в культурной жизни «сильные позиции», важен, так как позволяет объяснить, почему в одних странах появляются люди, идеи, произведения, открытия, изобретения, оказывающие влияние на весь мир или на большой регион, а в других не появляются.

Как нетрудно заметить, тезаурусный подход в названных аспектах имеет самое прямое отношение к культурологии, особенно к изучению культуры повседневности разных эпох и ее перехода в культуру Происходящего под влиянием формирования новой - информационной - цивилизации. От отдельно развивающихся наук гуманитарного цикла мы здесь неизбежно переходим к их синтезу.

Сетевой строй тезаурусных конструкций.

Обозначенные выше свойства тезауруса (топика, динамика, энергетика) были показаны как вытекающие из иерархического строя тезауруса. Однако этот строй, хотя и основополагающий для тезауруса, имеет в известном смысле альтернативу, которую мы обозначаем как сетевой строй тезаурусных конструкций.

 Сетями принято называть открытые структуры, которые могут неограниченно расширяться путем включения новых узлов с теми же коммуникационными кодами[63]. Сетевой принцип построения систем стал актуален в период становления Интернета и, кроме обеспечения практической задачи децентрализованного управления информационными потоками и отказа от иерархической зависимости периферии от центра, оказался эвристичен для понимания современного общества. В аспекте тезаурусной концепции это обстоятельство нельзя обойти вниманием, поскольку тип общества и доминирующих отношений в нем не может не сказываться и на структуре тезауруса, способах и формах его организации. Сегодня актуален вопрос о формирующемся сетевом обществе.

Сетевое общество - новое понятие науки для нового явления в жизни. Впервые термин «сетевое общество» (network society) применил для рассмотрения особенностей современной социальной жизни известный социолог Мануэль Кастельс в своей книге «The Rise of the Network Society», вышедшей в 1996 г.[64]. Сетевое общество (сеть) - это множество взаимосвязанных узлов, а узлы - это точки, в которых петли взаимно пересекаются. Сети - старая форма социальной организации, но теперь они усилены информационными технологиями и существенно изменились: они стали информационными сетями. В отличие от иерархических структур, сети подвижны, они легко адаптируются к внешней среде, способны развиваться вместе со своим окружением и эволюцией узлов, которые составляют сети. Но поскольку они не координируются из единого центра, им труднее сосредоточивать ресурсы на определенной цели. Недостаток координации компенсируется интерактивностью и поддержанием образцов внутри сети[65]. По Кастельсу, принадлежность или отсутствие принадлежности к сети, конкуренция сетей становятся источниками власти и перемен в обществе. Социальная морфология (иными словами, структурная сторона общества) при сетевой организации доминирует над социальным действием.

Понятие, введенное Кастельсом немногим более 10 лет назад, сразу прижилось, и это не удивительно: Интернет сделал коммуникативную сеть настолько зримой, что идея сетевого общества буквально витала в воздухе. Однако далеко не все пошли вслед за Кастельсом в трактовке сетей, многие увидели в них новую напасть. В некоторых случаях теории лишь констатировали переход к новой организации социальных связей, более эффективной в ряде прикладных областей. Например, по сетевому принципу стал строиться маркетинг в сфере непосредственной реализации. Выявились положительные стороны сетевого подхода в сфере защиты прав человека, гражданского контроля и участия, дистантного образования и т. д. Некоторые видные ученые стали связывать свои личные научные достижения с принадлежностью к сети - определенному научному сообществу[66].

В итоге сетевой принцип стал осмысливаться как универсальный. Применительно к обществу - еще и прогрессивный: «Социальная структура, имеющая сетевую основу, характеризуется высокой динамичностью и открыта для инноваций, не рискуя потерять свою сбалансированность. Сети становятся институтами, способствующими развитию целого ряда областей: капиталистической экономики, управления, информатизации и др. Одновременно морфология сетей выступает в качестве источника далеко идущей перестройки отношений власти, демократического контроля и участия и формирования электронного управления (e-government). Таким образом, можно говорить о том, что новые экономические формы строятся вокруг глобальных сетевых структур капитала, управления и информации, а осуществляемый через такие структуры доступ к технологическим умениям и знаниям составляет в настоящее время основу производительности и конкурентоспособности»[67].

Эта характеристика сетевой теории в основном ориентирована на специфику экономических отношений, но обнаружение в сетях универсальности позволяет применить тот же подход к трактовке нового состояния и новых возможностей общества как целого. Посмотрим на общество в его повседневности, иначе говоря, в таком его состоянии, когда общество меньше всего можно рассмотреть, а перед нами череда ежедневных событий, часто рутинных и не замечаемых. Вообще-то мы видим в этот момент не общество (то есть не устойчивые связи людей, определяемые их местом в системе производства и распределения), а какие-то группы и скопления. Но достаточно набросить на случайные впечатления сетевую теорию, как мы увидим перемещающиеся фрагменты человеческих общностей разного масштаба и степени сплоченности. Броуново движение людей, каковым кажутся перемещения человеческих тел с верхних этажей высотного здания, приобретет смысл, как только мы выявим и разделим связывающие их сети.

Главный наш вывод: сетевое построение социальных связей одновременно означает, что иерархия, какую олицетворяет государственная власть, занимает в обществе не так уж много места, горизонтальные связи людей в сетях, к которым они принадлежат, оказываются гораздо более продуктивными и интенсивными. Это несколько иной взгляд на сеть, нежели у Кастельса, который подчеркивает жесткость сетей, их нацеленность на обеспечение «власти структуры». Такое свойство у сетей, конечно, есть, и оно хорошо видно в «командах», ведущих к успехам свои предприятия. Но для нас важнее сейчас такие свойства сетей, как относительная автономность, интерактивность, неформальность, децентрализованность.

Сети могут существовать автономно, то есть не нуждаться во взаимодействии с другими сетями путем сужения своего пространства или ущемления интересов своих участников. В известной мере и в известных пределах сеть самодостаточна.

Интерактивность в сети означает возможность всем участникам получать, отбирать, интерпретировать, переструктурировать и сообщать другим участникам ту или иную информацию. Сети позволяют использовать интерактивность в качестве инструмента социального контроля, что слабо достижимо в иерархических системах.

Сети, разумеется, могут быть формальными, но нас интересует сейчас их принципиальная способность быть неформальными. Что это в данном случае означает? Отсутствие предварительных правил, которые не вырабатываются и не могут быть изменены участниками сети. Иными словами, правила взаимодействия в сети конвенциональны и подвижны. Это делает сетевой принцип организации очень близким к задачам гражданского общества.

Наконец, децентрализованность. Это свойство сетей позволяет им быть устойчивыми перед ситуацией обезглавливания системы, которая для иерархических систем убийственна. Поскольку сети могут не иметь единого управляющего центра (такова и сеть Интернета), они удерживают сильные нагрузки и справляются с рисками в условиях неопределенности.

Сетевой принцип, в силу его универсальности, может быть успешно применен к осмыслению структуры тезауруса. Но сразу надо отказаться от того, что это аналог сетевого общества, каким его видит Кастельс и сторонники сетевой теории. Сетевое общество - лишь идеальный тип, позволяющий для аналитических целей выдвинуть на первый план одни черты, игнорируя другие. Сети только по видимости противостоят иерархии как принципу организации общества, они реализуют этот принцип в других формах, нежели традиционная пирамида власти.

В еще большей мере сетевая теория требует коррекции, когда мы переходим в сферу организации знаний в тезаурусе. Ценностные императивы не позволяют знанию, накапливаемому в тезаурусе, освободиться от иерархии предпочтений. И в то же время тезаурус - слишком сложная система знаний, чтобы управление ею и ее жизнедеятельность могли строиться безальтернативно на каком-то одном основании. Сетевой способ связи информационных массивов оказывается в этом случае необходимым дополнением - своего рода контрфорсом к бастиону иерархии.

Практически это означает, во-первых, преодоление недифференцированности своего. Свое даже в непосредственной близости от ядра тезауруса достаточно разнообразно, нередко противоречиво и связано с воздействием разных социальных общностей и культурных сред. Во-вторых, сетевые отношения - тем, что канализируют поступающую субъекту информацию, - сужают ее многообразие, снижают степень неопределенности, сопровождают ориентирующей оценкой и таким образом принимают на себя значительную часть функций защитных механизмов.

Не обязательно во времена тотальной иерархии в социальной жизни будет действовать преимущественно иерархический строй тезаурусов и, напротив, во времена утверждения сетевого общества и в тезаурусах приоритет перейдет к сетям. Нередко происходит как раз наоборот, и во времена «разгула сетей» значительная часть людей закрепляют в своих тезаурусах четкую ценностную иерархию, прежде всего религиозную (исламский фундаментализм, православное праведничество и т. п.). Здесь нет какого-то одного правила, что совершенно естественно в периоды аномии в обществе и культуре.

В конечном счете иерархический строй тезауруса будет в любых социальных и культурных условиях определять удержание и переструктурирование ядра тезауруса - картины мира, а сетевой строй будет обслуживать многообразие интересов субъекта, не препятствуя их ценностной ревизии. На сочетании этих двух принципов строительства тезаурусов и возникают тезаурусные генерализации.

Тезаурусные генерализации.

Тезаурусной генерализацией мы называем ту часть тезауруса, которая активизирована субъектом в актуальной жизненной ситуации. Это не тот или иной фрагмент тезауруса, а целостность, «тезаурус на данный случай», в котором могут соединиться концепты и тезаурусные конструкции, освоенные в разное время и в разных обстоятельствах. В рамках неактуализированного тезауруса они могут находиться в разных местах тезаурусной иерархии или тезаурусных сетей, здесь же они оказываются на передовой позиции вместе и образуют временный союз.

Впрочем, временные рамки такого союза могут быть достаточно широкими. Не имеет значения, активизируется ли часть тезауруса для решения задачи краткосрочной или связанной с достаточно удаленными от сегодняшнего дня жизненными планами, - важно, что это связано с актуальной для субъекта задачей.

По тезаурусным генерализациям, как правило, можно судить о тезаурусе в целом, поскольку общий строй тезаурусной генерализации в норме не может быть иным, нежели представлен в тезаурусе. Однако имеются ситуации, когда это не так.

Для отделения тезаурусной генерализации от тезауруса и даже противопоставления ей имеет значение ситуация социальной и культурной аномии. При утере в обществе ясной ориентации на те или иные ценности и невозможности для субъекта опереться на ценностные императивы общества тезаурусная генерализация может, иногда неожиданно для субъекта, развернуться на 180 градусов по отношению к базовым представлениям о своем, чужом и чуждом. Здесь возникают феномены ренегатства, ереси, отступничества и т. п.

Близка к этой ситуации и ситуация личного ценностного кризиса, которая создает аномию на индивидуальном уровне. Показателен в этом отношении феномен ресентимента, концептуально осмысленный Максом Шелером как объяснение переворотов в ценностях. По Шелеру, ресентимент - это радикальный сдвиг в «порядке любви и ненависти», суть которого в том, что под влиянием некоторых событий у индивида возникает вызванная немощью, не оправдавшемуся расчету на свои силы в достижении некой высшей ценности ненависть к самому себе. Чтобы снять возникшее напряжение всех личностных сил, индивид может произвести решительную смену своих ценностных ориентиров: место ненависти заступает любовь к тому, что еще недавно воспринималось как антиценность. В нашей терминологии это означает снятие с чуждого тезаурусной блокировки и перенесение его в центр своего. Согласно концепции М. Шелера, ресентимент - не обязательная реакция на столкновение с развенчанием ценностной установки субъекта, но определенные типы людей имеют склонность к такого рода психологической стратегии поведения: «Наряду с ... общими условиями формирования ресентимента существуют... определенные ресентиментные типы, которые не зависят от разновидностей индивидуальных характеров индивидов, так как имеют свое основание в известных, типично повторяющихся человеческих "ситуациях". Я не говорю, что каждый индивид, который находится в этих "ситуациях", обязательно должен впасть в ресентимент. Это было бы крайне глупо. Но я утверждаю, что эти "ситуации" за счет своего формирующего характера как бы заряжены некоторой дозой "опасности впасть в ресентимент", несмотря на индивидуальные характеры вовлеченных в них людей»[68].

Ресентимент - не только индивидуальная, но и социальная опора действий. Когда он охватывает массы, происходит то, что Ницше называл «фальсификацией ценностных таблиц», а Шелер - «переворотом в ценностях»[69].

Следует также выделить ситуацию осложнения связи тезауруса и тезаурусной генерализации, вытекающую из особенностей социализации в период молодости. Выше мы уже отмечали (в §2), что у молодого человека в его активе может находиться одновременно несколько тезаурусных генерализаций. Они относительно автономны друг от друга, хотя частично пересекаются, и нужны для решения задач - в молодости часто экспериментальных - в разных социальных и культурных кругах. Иногда различия тезаурусных генерализаций у молодых людей так велики, что можно говорить о наличии параллельных тезаурусов. В зависимости от ситуаций, а в юности их смена происходит нередко очень динамично, актуализируется та или иная тезаурусная генерализация, наиболее подходящая для данного случая. С возрастом такая мобильность в смене больших тезаурусных образований становится все менее возможной и выпадает из разряда нормы.

Устойчивость и изменчивость тезауруса.

Как способ осуществления нормативно-ценностной системы через наличное знание тезаурус обладает относительной устойчивостью, которая подвергается разрушительному воздействию со стороны тех же сил и факторов, которые подрывают устойчивость ценностных ориентаций.

С точки зрения противостояния устойчивости и изменчивости тезауруса существенны два обстоятельства.

1. Динамизм характеризует саму основу тезауруса, если в нем видеть актуализированные смыслы. Дистанция своего и чужого меняется как бы в режиме мерцания, здесь нет опоры на одномерность значений. Накопление событий в тезаурусе - а это не что иное, как расширение личного и/или коллективного опыта - сокращает либо, напротив, увеличивает дистанции поддерживаемого, оставляемого без внимания и тем более - отторгаемого.

Сокращение дистанции хорошо видно на расширении опыта межкультурных коммуникаций, который многократно и успешно описан применительно ко всем уровням взаимодействия. Увеличение дистанции приобретает наглядность в дискуссиях, где сталкивается глубокое, специализированное знание предмета обсуждения с дилетантским или обыденным: здесь нередко обыденное представление отражает сокращенную дистанцию, не осложненную отношением к предмету как священному.

Многомерность тезауруса управляется направленностью, он интенционален и способен в силу этого порождать новые связи смыслов, не обязательно требующих понимания.

В обозначенном ключе особенности тезаурусной изменчивости, как представляется, имеют параллели с характеристикой опыта личности в персонализме Эммануэля Мунье. Французский философ писал: «Богатый опыт личности, разлитый в мире, непрестанно выражается в творчестве ситуаций, правил и установлений. Внутренние ресурсы личности не предопределены заранее: то, что она выражает, не исчерпывает ее, то, что обусловливает, не порабощает. Существенно отличаясь от доступного наблюдению объекта, она не является ни имманентным субстратом, ни субстанцией, определяющими наше поведение, ни абстрактным принципом, руководящим нашими конкретными поступками. Все это было бы так, если бы речь шла о способе существования объекта или об иллюзии объекта. Личность есть живая активность самотворчества, коммуникации и единения с другими личностями, которая реализуется и познается в действии, каким является опыт персонализации»[70].

2. Отмеченная подвижность тезауруса тем не менее может быть должным образом истолкована лишь в свете классической философской проблемы бытия и становления. Крайние точки зрения фиксируют существование лишь неизменного (линия Парменида: движение здесь - лишь видимость, как это представлено в апориях Зенона) или только вечно становящегося (линия Гераклита: «все течет», неизменность - лишь видимость). Эта полюсность сохраняется, например, во многих социологических исследованиях (во всяком случае на макроуровне): структурность и изменчивость рассматриваются как разные исследовательские темы, раздельно.

«Мерцающая структурность», которой обладает тезаурус, позволяет заметить наличие этой исследовательской проблемы и не остановиться на описании раздельно устойчивого и изменчивого в тезаурусе, а осмысливать его в целостности. Изучение вопроса показывает, что как ориентационный инструмент тезаурус не может не быть высокоустойчивым, но не за счет внутренней структурной окостенелости, а за счет смыкания с однонаправленными тезаурусами.

Групповая солидарность обеспечивается совмещением однородных тезаурусов или, по крайней мере, однородных их сегментов. Таковы же в своей основе ориентационные механизмы и в неконтактных социокультурных общностях.

Исследуя читательскую аудиторию журнала «Смена»[71], мы показали, что в таких общностях контакт между людьми, придерживающимися сходных сис­тем ценностей и обладающими социокультурной тождественностью, обеспечивается связью с «третьим лицом» - средством массовой информации, выступающим источником социокультурных идентифика­ций. В известной мере неконтактные социокультурные общности по содержанию понятия сходны с понятием публики у Габриэля Тарда, трактуемой им как чисто духовная общность физически рассредо­точенных индивидов, основывающаяся на общности мнений. Однако в нашем случае мы обращаем внимание и на материальную сторону общности мнений некоторой, не имеющей прямых контактов группы людей, заключающуюся как в известной общности условий их пов­седневного существования, однородных стилей жизни, образовав­шихся в силу сочетания средовых и личностных факторов и усло­вий, так и в силу коммуникативных связей через посредника - средство массовой информации.

Но в еще большей мере об устойчивости тезаурусов свидетельствует то, что они способны возрождаться и воспроизводиться в новых исторических условиях, нередко отделенных от первоначальных огромными временными отрезками, целыми социально-историческими эпохами. Эпоха Возрождения, например, отделена от античности по крайней мере тысячелетием, но в тезаурусах демонстрирует удивительную связь.

В целом устойчивость и изменчивость тезаурусов предопределены целями социальной и культурной ориентации. Тем не менее это лишь общее правило, которое имеет исключения, порой неожиданные для самого субъекта.

Фрактальность тезауруса. Из фундаментальных свойств тезауруса одно еще предстоит осмыслить на междисциплинарном уровне, привлекая теорию фрактала, сложившуюся в естественных науках.

А. В. Луков выдвинул гипотезу, согласно которой современный развитой тезаурус фрактален[72]. Фрактал представляет собой фигуру, части которой подобны целому. Это свойство фрактала, впервые выявленное математиком Бенуа Мандельбротом, сегодня анализируется в разных аспектах. Подобие части целому обнаруживается как в неживой, так и в живой природе, в масштабах галактик и в микромире. Вполне вероятно, что это универсальное свойство мироздания. Оно может быть понято и как принцип упаковывания знания в тезаурусе. Исследование фрактала, таким образом, может стать одной из территорий выстраивания единого словаря науки как целого независимо от различий предметной области ее основных ветвей - гуманитарных и естественых наук. Это, между прочим, и путь к наведению мостов между гуманитарным и естественнонаучным знанием с учетом изменений, которые произошли и происходят в мире, включая и сферу повседневности. Стоит заметить, что в этом направлении в последние годы прилагаются усилия Международной академии наук (IAS) и особенно ее президента Вальтера Кофлера.

Если тезаурус фрактален, становится понятным феномен быстрого узнавания субъекта по фрагментам его знаниевой системы (например, в рамках образовательных экспертиз вроде экзаменов, где достаточно нескольких фраз ответа, чтобы сделать вывод не только о наличии/отсутствии знания по вопросу, но и об общем культурном уровне экзаменуемого): полученное из внешнего источника знание преобразуется в тезаурусной оболочке и само становится носителем и представителем тезауруса как целого. Когда мы обнаруживаем фрактальные свойства тезауруса, то это не тот случай, когда по когтю можно узнать льва: каждый из фрагментов тезауруса становится его уменьшенным воспроизведением.

Изучение фрактальности тезаурусов - перспективная исследовательская задача, которая, среди прочего, поможет прояснить переход от картины мира, разделяемой субъектом, к рутине повседневности, свойственной тому же субъекту.

Субъектная организация гуманитарного знания как источник и фундамент понимания. Как и в других функциональных системах (если придерживаться идей П. К. Анохина), в тезаурусах и само накопленное знание, и его иерархическая структурность хоть и автономны, но имеют ограниченную степень свободы, поскольку обеспечивают не свои цели, а цели, источником которых является субъект. В этом смысле тезаурус - кладезь бесчисленных вариантов решений, оценок, алгоритмов действий, которые способны мгновенно всплыть в сознании (индивидуальном или коллективном) в момент мобилизации всей функциональной системы при решении жизненно важной задачи. И в менее ответственные для всей системы моменты тезаурус проявляется обычно не сам по себе, а в предлагаемых обстоятельствах, очерчивающих событие. Тезаурусные ресурсы в таких случаях реализуются как факты понимания.

Проблема понимания, имеющая длительную традицию исследования в философии, психологии, истории культуры, лингвистике, информатике, культурной антропологии, здесь нами затрагивается как теснейшим образом связанная с содержанием знания социального субъекта о человеке и мире (иначе - гуманитарного знания). Тезаурус - необходимое условие понимания, то есть когнитивного (рационального и/или иррационального) освоения мира. Эффекты понимания разнообразны, и к ним в равной мере относят прояснение смысла, установление субъектом своей сопричастности чему-то или кому-то и получение от этого позитивного жизненного заряда либо, напротив, открытие таких сторон и свойств в чем-то или ком-то, которые вызывают отторжение и разочарование. В аспекте тезаурусной концепции интерес представляют трактовки понимания, которые выявляют в качестве основы понимания ценности[73], индивидуальные концептуальные системы[74], гипотетическую интерпретацию[75], индивидуальный тезаурус и картину мира[76] и ряд других. Понимание по своей природе ценностно, и субъектно ориентированный строй гуманитарного знания оказывается предпосылкой актов понимания и взаимопонимания.

Но понимание не придаток к знаниевой системе и не подчиненный в ней элемент. Оно обладает свойствами унифицировать взаимодействующие тезаурусы, но в не меньшей мере - индивидуализировать их исходя из гендерных, возрастных, социально-экономических, этнических и других различий субъектов, а в конечном счете - из различий личностных свойств и потенциалов. Именно потому и возможно обогащение смыслов в культурном диалоге, что понимание опирается на ресурсы личностного роста.

В высшей степени показательно в этом отношении высказывание П. С. Гуревича по поводу диалога профессоров и студентов в вузе: «Мы вовсе не пытаемся превратить студента в перевернутую библиотеку, передать ему некоторые смыслы, те одухотворяющие истины, которые мы якобы выносили. Мы пытаемся вызвать диалог, имея в виду, что наш собеседник может нас понять в смысле гораздо более личностно богатом, чем то, что мы имели в виду. Для этого у него есть все основания - он представитель другого поколения. Это человек, живущий в другой культуре»[77]. Именно в диалоге поколений, полов, культур формируется понимание как расширение человеческих горизонтов, освоение чужого с целью ввести его в состав своего. Таким образом, субъектная организация гуманитарного знания, выступая источником и фундаментом понимания, приобретает в итоге понимание в качестве своего назначения и своего атрибута. Вполне вероятно, что в когнитивных системах будущего понимание займет центральное место, оттеснив с первых ролей знание как таковое.

Структура тезауруса, строящаяся на разделении своего и чужого при блокировании чуждого, которое если и представлено в тезаурусе, то в форме критики, обеспечивает устойчивость субъекта как участника разнообразных социальных и культурных связей. Через деятельность субъекта, сохраняющиеся ее следы тезаурусы оседают в пластах культуры и могут быть выявлены в них через анализ культурных форм. И здесь оказывается важным, что в культурных наслоениях, доступных нашему изучению, повседневность давних эпох и других народов выявляет много схожего с проблемами общества и культуры Происходящего. Эта связь времен и пространств составляет «общность рассеянных событий», но именно общность - в данном случае это значит, что тезаурусы - не информационная свалка, а упорядоченная через соотнесение с ценностями субъекта, освоенными им в ходе социализации, знаниевая система. Она слишком велика, чтобы постоянно быть востребованной во всем объеме. В актуальной ситуации работает не весь тезаурус, а тезаурусная генерализация - композиция из концептов, тезаурусных конструкций, эталонных событий и т. п., дающая необходимые импульсы для ориентации в повседневной жизни.

Тезаурус не остается без изменений, он постоянно пополняется новым знанием. Он подобен комнате, в которую можно войти, но нельзя выйти. Новое знание, конечно, активно влияет на освоенное раньше. Но базовые структуры, управляющие тезаурусом, гораздо более консервативны, т. к. более фундаментальны. Тем самым комплексное исследование человека через его тезаурус позволяет касаться глубинных, фундаментальных характеристик, впрочем без перехода к чистой абстракции, всегда будучи подверженным тестированию реальностью.


 


 

[1] Интересен в этом плане обобщенный взгляд на экономику сквозь призму человека в кн.: Человек и его дело: Основы рыночной экономики / Г. С. Полтавченко, В. Ш. Каганов, Е. Д. Катульский и др. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

[2] См.: Вершинин И. В. Предромантические тенденции в английской поэзии XVIII века и «поэтизация» культуры: Дис... докт. филол. наук. Самара, 2003; Есин С. Н. Писатель в теории литературы: проблема самоидентификации: Дис... докт. филол. наук. М., 2006; Тарасов А. Б. Феномен праведничества в художественной картине мира Л. Н. Толстого: Дис... докт. филол. наук. М., 2006; Савельев К. Н. Литература английского декаданса: истоки, становление, саморефлексия: Дис. ... докт. филол. наук. М., 2008.

[3] См.: Агранат Д. Л. Социальная адаптация молодых сотрудников в органах внутренних дел: Дис... канд. социол. наук. М., 2001; Русаков М. Ю. Владельцы автомобилей-олдтаймеров как социальная общность: Дис... канд. социол. наук. М., 2002; Воробьев В. В. Особенности групповой идентичности студентов в московском вузе: Дис... канд. социол. наук. М., 2003; Соломатина Н. В. Оскар Уайльд: Создание автомифа и его трансформация в «биографическом жанре»: Дис... канд. филол. наук. М., 2003; Миневич Я. В. Особенности социализации студентов, ориентированных на профессиональную политическую деятельность: Дис... канд. социол. наук. М., 2004; Ситников А. А. Особенности социальных практик бодибилдинга в современной России: Дис... канд. социол. наук. М., 2004; Останин А. А. Дизайн, компьютерный дизайн: культурологическая интерпретация: Дис... канд. культурологии. М., 2004; Намлинская О. О. Особенности национальной идентификации молодых русских в современном российском обществе: Дис... канд. социол. наук. М., 2007; Русанова А. Г. Особенности культурной идентичности студентов в областном центре России: Дис... канд. социол. наук. М., 2007.

[4] См., напр.: Новак Ю. Жизненные траектории бывших активистов молодежных организаций в условиях смены элит и коренных социальных перемен (на материалах Польши): Дис... канд. социол. наук. М., 2003.

[5] См., напр.: Kowalowa A., Łukow W. Socjologia młodzieży. Szczecin: WSH TWP, 2003; Lukov Val. A., Lukov Vl. A. Thesaurus approach in humanities // Sciences without borders. Transactions of the International Academy of Science. H&E. Vol. 2. 2005/2006, 524. Innsbruck: ICSD/IAS, 2006. P. 87-93; Lukov, Val. (ed.) Social and Cultural Value Orientations of Russian Youth: The Theoretical and Empirical Researches. Moscow-Innsbruck: Moscow Univ. for the Humanities, 2007; Lukov Val., Lukov Vl., Zakharov N. Social and Cultural Value Orientations of Russian Youth // Vanhala-Aniszewski M., Siilin L. (eds.). Voices and Values of Young People - Representations in Russian Media. Helsinki: University of Helsinki, 2007. P. 33-48; Lukov Val. Russian Youth: Theoretical and Empirical Research // Ibid. P. 49-64; и др.

[6] Тезаурусный анализ мировой культуры: Сб. науч. трудов. Вып. 1-16 / Отв. ред. Вл. А. Луков. М., 2005-2008.

[7] См.: Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом: Пер. с нем. и англ. / Сост. Н. М. Смирнова. М.: Рос. полит. энциклопедия (РОСПЭН), 2004. С. 534-536.

[8] Кассирер Э. Опыт о человеке: Введение в философию человеческой культуры // Проблема человека в западной философии: Сб. переводов / Сост. и послесл. П. С. Гуревича; Общ. ред. Ю. Н. Попова. М.: Прогресс, 1988. С. 28-29.

[9] Определение понятия по В. Ф. Асмусу. См.: Асмус В. Ф. Логика. М., 1947. С. 32.

[10] См.: Степанов Ю. С. Константы: Словарь русской культуры. 3-е изд., испр. и доп. М.: Академ. проект, 2004.

[11] Там же. С. 43.

[12] Там же. С. 44.

[13] Там же. С. 75.

[14] Там же. С. 40.

[15] Впервые в этой трактовке стереотип был представлен У. Липпманом: Lippmann W. Public Opinion. N. Y., 1922. Русский перевод: Липпман У. Общественное мнение. М.: Ин-т Фонда «Общественное мнение», 2004.

[16] У Ю. С. Степанова, в частности, концепт характеризуется через наличие и эмоции (см. приведенную выше характеристику).

[17] Клапаред Э. Чувства и эмоции // Психология эмоций: Тексты / Под ред. В. К. Вилюнаса, Ю. Б. Гиппенрейтер. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 94-95.

[18] У. Макдауголл связывал эмоции с первичными специализированными побуждениями человека, а чувства рассматривал как сложное образование, когда «в игру одновременно вступают, противодействуя или сотрудничая, два или более специализированных побуждения». Макдауголл У. Различение эмоции и чувства // Там же. С. 105.

[19] См.: Нусинов И. М. Вековые образы. М., 1937; Его же. История литературного героя. М.: Гослитиздат, 1958; Шпенглер О. Закат Европы: В 2 т. М.: Мысль, 1998; Зиновьева А. Ю. Вечные образы // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М.: НПК «Интелвак», 2001. Стб. 121-123; Literary uses of typology from the late Middle Ages to the present. Princeton, 1977; Watt J. Myths of modern individualism: Faust, Don Quixote, Don Juan, Robinson Crusoe. Cambridge, 1996; и др.

[20] См., например: Луков М. В. Телевидение: конструирование культуры повседневности: Дис... канд. филос. наук. М., 2006.

[21] Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М.: Республика, 1998. С. 336.

[22] См.: Дробницкий О. Г. Мир оживших предметов: Проблема ценности и марксистская философия. М.: Политиздат, 1967; Его же. Ценность // Философская энциклопедия. М.: Сов. Энциклопедия, 1970. Т. 5.

[23] См.: Thomas W. I., Znaniecki F. The Polish Peasant in Europe and America. Boston: Richard G. Badger, 1918. Vol. I.

[24] См.: Гуманитарное знание: тенденции развития в XXI веке / Под общ. ред. Вал. А. Лукова. М.: Изд-во Нац. ин-та бизнеса, 2006.

[25] Шанский Н. М., Иванов В. В., Шанская Т. В. Краткий этимологический словарь русского языка. М.: Учпедгиз, 1961. С. 366.

[26] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М.: ГИИНС, 1955. Т. 4. С. 578 (в соответствии со 2-м изд., 1882).

[27] См.: Robert P. Dictionnaire alphabetique et analogique de la langue francaise (Le Petit Robert). P.: SNL, 1967. P. 1873.

[28] Смелзер Н. Социология: Пер. с англ. М.: Фенинс, 1994. С. 660.

[29] См.: Дюркгейм Э. Самоубийство: Социол. этюд: Пер. с фр. / Изд. подгот. Вал. А. Луков. СПб.: Союз, 1998.

[30] Зиновьев А. А. Логическая социология. 2-е изд., испр. и доп. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2003. С. 375.

[31] См.: Ковалева А. И., Луков Вал. А. Социология молодежи: Теоретические вопросы. М.: Социум, 1999.

[32] Гуревич П. С. Человек как объект социально-философского анализа // Проблема человека в западной философии: Сб. переводов / Сост. и послесл. П. С. Гуревича; Общ. ред. Ю. Н. Попова. М.: Прогресс, 1988. С. 505.

[33] Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис: Пер. с англ. / Общ. ред. и предисл. А. В. Толстых. М.: Издат. группа «Прогресс», 1996. С. 26.

[34] Там же. С. 26.

[35] Там же. С. 25.

[36] См.: Eliasoph N., Lichterman P. Culture in interaction // Amer. J. of sociology. Chicago, 2003. Vol. 108, N 4. P. 735-794.

[37] См.: Хейзинга Й. Homo ludens (Человек играющий). М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.

[38] Цит. по: Абельс Х. Романтика, феноменологическая социология и качественное социальное исследование 

http://read.newlibrary.ru/read/abels_h_/page0/romantika__fenomenologicheskaja_sociologija.html

[39] Издание на русском языке: Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни: Пер. с англ. М.: Канон-Пресс-Ц; Кучково поле, 2000.

[40] Небезынтересно, что в Германии исследование Гофмана было издано под названием «Мы все играем театр» (Goffman E. Wir alle spielen Theater. Muenchen: Piper, 1991).

[41] Штихве Р. Амбивалентность, индифферентность и социология чужого // http://www.soc.pu.ru/publications/jssa/1998/1/a5.html

[42] Штихве цитирует источник: Pitt-Rivers J. The Stranger, the Guest, and the Hostile Host. Introduction to the Study of the Laws of Hospitality // J.G. Peristiany (Hrsg.). Contributions to Mediterranean Sociology, editerranean Rural Communities and Social Change. Den Haag, 1968. P. 29.

[43] Штихве Р. Указ. соч.

[44] Goffman E. Behavior in Public Places. Glencoe, Ill.: Free Press, 1963.

[45] Ibid. P. 4.

[46] Гофман И. Анализ фреймов: Эссе об организации повседневного опыта. М.: ИС РАН, 2003. С. 270.

[47] Silver A. «Trust» in social and political theory // Gerald D. Suttles, Mayer N. Zald (Hg.). The Challenge of Social Control. Citizenship and Institution Building in Modern Society. Essays in Honor of Morris Janowitz. Norwood (N. J.): Ablex Publishing Corporation. 1985. P. 64.

[48] Штихве Р. Указ. соч.

[49] Словарь иностранных слов / 18-е изд. М., 1989. С. 310.

[50] Подробнее см.: Луков Вал. А., Луков Вл. А. Фрейд и тезаурусный подход (к 150-летию со дня рождения З. Фрейда) // Тезаурусный анализ мировой культуры: Сб. науч. трудов. Вып. 7 / Под общ. ред. Вл. А. Лукова. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2006. С. 3-28; Их же. Зигмунд Фрейд: идеи тезаурусного подхода // Философия и культура (Ин-т философии РАН). 2008. №1. С. 156-175; Луков Вл. А. Гамлет: вечный образ и его хронотоп // Человек. 2007. №7. С. 44-49.

[51] Мы также выделяем мембраны Офелии (подчинение авторитету), Глостера (подчинение обстоятельствам). Особая (виртуальная) мембрана, обозначенная через связь с призраком отца Гамлета и ведьмами из «Макбета», - полное отсутствие мембраны, воплощенное всезнание.

[52] См.: Луковы Вал. и Вл. Концепция курса «Мировая культура»: тезаурологический подход // Педагогическое образование. 1992. № 5. С. 8-14.

[53] Гадамер Г. Г. Актуальность прекрасного: Пер. с нем. М.: Искусство, 1991. С. 318. Обратим внимание на то, что в ряде современных музеев, основанных на авторских концепциях, наилучшим образом можно демонстрировать зримые аналоги тезауруса (например, на конструкции музея «Хрустальные миры», Ваттенс, Австрия).

[54] Декарт Р. Сочинения в 2 т. М.: Мысль, 1989. Т. 1. С. 253. Другое рассуждение Декарта еще больше показывает ориентирующий характер отбора культурного круга: «Несмотря на то что благоразумные люди могут быть и сре­ди персов, китайцев, так же как и между нами, мне казалось по­лезнее всего сообразоваться с поступками тех, среди которых я буду жить». - Там же. С. 263.

[55] Baudrillard J. Le système des objects. P.: Gallimard, 1968. P. 134-135.

[56] Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. СПб.: A-cad,1994. С. 28.

[57] Цит. по: Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М.: Интрада, 1996. С. 214.

[58] По П. К. Анохину, иерархия - универсальное свойство функциональных систем (см. об этом: Судаков К. В. Системокванты - основа голографического построения живых существ // Вестник Международной академии наук (Русская секция). 2007. №2. С. 6), и это обстоятельство делает и тезаурус как знаниевый комплекс, встроенный в ориентационное поведение субъекта, сконструированным иерархично.

[59] Исследование «Молодежь-1995», проведенное в феврале 1995 г. под руководством А. И. Ковалевой, В. Ф. Левичевой, Вал. А. Лукова среди учащейся молодежи Москвы и Московской области (N=1356, выборка квотная).

[60] Вновь обрамим внимание на позицию П. Штомпки, утверждающего, что именно социальные события и практики составляют основные компоненты построения современного общества. См.: Sztompka P. Society and Action: The Theory of Social Becoming. Cambridge: Polity Press ; Univ. of Chicago Press, 1991. P. 273-274.

[61] Maslow A. Motivation and personality. Rev. ed. N. Y.: Harper and Row, 1970. P. 38.

[62] См.: Goffman E. Stigma. Englewood Cliffs (N. J.): Prentice Hall, 1964.

[63] См.: Мальковская И. А. Сетевое общество // Глобалистика: Энциклопедия / Гл. ред. И. И. Мазур, А. Н. Чумаков. М.: ОАО Изд-во «Радуга», 2003. С. 914.

[64] См.: Castells M. The Rise of the Network Society. Malden (Ma.). Oxford, 1996.

[65] См.: Castells M. Materials for an exploratory theory of network society // Brit. J. of Soc. 2000. N 51. P. 5-24.

[66] См.: Интервью с профессором Рэндаллом Коллинзом // Журнал социологии и социальной антропологии. 2004. Т. VII. №1. С. 15.

[67] Мальковская И. А. Указ. соч. С. 914-915.

[68] Шелер М. Ресентимент в структуре моралей: Пер. с нем. СПб., 1999. С. 37.

[69] Проблему ресентимента в связи с тезаурусной концепцией мы подробно рассматриваем в работе: Луков Вал. А. Историческая психология: возможности тезаурусного подхода (взгляд методолога) // Историческая психология: предмет, структура и методы / Под ред. А. А. Королева. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2004. С. 88-103.

[70] Мунье Э. Персонализм: Пер. с фр. М.: Искусство, 1992. С. 10-11.

[71] См.: Луков Вал. А. Читательская аудитория как неконтактная социокультурная общность: (По материалам исследования читательской аудитории журнала «Смена») // Социологический сборник. Вып. 4 / Ин-т молодежи. М.: Социум, 1998. С. 24-36.

[72] См.: Луков А. В. Картина мира и информационный взрыв: к проблеме фрактальности тезаурусов // Тезаурусный анализ мировой культуры: Сб. науч. трудов. Вып. 3. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2006. С. 98-102.

 

[73] Из концепций отечественных ученых здесь особенно выделяется концепция логика А. А. Ивина, который доказал, что операция понимания так же универсальна, как и операция объяснения, если понимание трактовать как подведение под ценность, то есть как выведение понимаемой ситуации из общего утверждения о должном. Это одна из концепций, которая в осмыслении феномена понимания выходит за пределы толкования лишь фактов языка. См.: Ивин А. А. Ценности и понимание // Вопросы философии. 1987. №8. С. 32; Его же. Аксиология. М.: Высш. школа, 2006.

[74] У Р. И. Павилёниса находим позицию, согласно которой процесс понимания «является процессом образования смыслов или концептов» (Павилёнис Р. И. Проблема смысла: Современный логико-функциональный анализ языка. М.: Мысль, 1983. С. 101). Правда, у него иное понимание концепта, чем у нас: концепт для него (как и его понятийный синоним «концептуальная система») - это «непрерывно конструируемая система информации (мнений и знаний), которой располагает индивид о действительном или возможном мире» (там же. С. 280). В более поздней работе исследователь подчеркивал связь понимания и восприятия, причем основой последнего выступает перцептивное и концептуальное выделение объекта из среды «путем придания этому объекту определенного смысла, или концепта, в качестве ментальной его репрезентации» (Павилёнис Р. И. Понимание речи и философия языка // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. ХVII. М.: Прогресс, 1986. С. 383). Эта трактовка концепта вполне согласуется с той, о которой мы говорили выше в связи со структурой тезауруса. Близкие идеи развивает А. Л. Никифоров. См.: Никифоров А. Л. Семантическая концепция понимания // Загадка человеческого понимания. М., 1991; Его же. Философия науки: история и методология. М., 1998.

[75] См.: Демьянков В. З. Основы теории интерпретации и ее приложения к вычислительной лингвистике. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1985.

[76] См.: Залевская А. А. Понимание текста: Психолингвистический подход. Калинин: Изд-во Калинин. гос. ун-та, 1988; Ее же. Индивидуальное знание: Специфика и принципы функционирования. Тверь: Изд-во ТГУ, 1992.

[77] Гуревич П. С. Вклад И. М. Ильинского в концептуализацию проблем понимания // Знание. Понимание. Умение. 2006. №3. С. 19-20.