И .В. Родионова: Советский патриотизм: генезис концепции

 

Советский патриотизм: генезис концепции

И. В. Родионова

Постигнуть суть происходивших в советском обществе процессов невозможно без оценки роли патриотизма в государственной идеологии и, в целом, в духовной жизни этого периода. Советский патриотизм является сложным социо-духовным феноменом, который прошёл в своем развитии несколько этапов.

В основе советского патриотизма лежала социалистическая идеология, базировшаяся на марксизме-ленинизме, согласно которому отношение к Родине различных классов обусловлено отношением к собственности, и в связи с этим в капиталистическом обществе у пролетариата отечества быть не может. В соответствии с данной теорией основой отношения к пролетарскому отечеству является классовый интернационализм, позволяющий рабочему классу в разных государствах вести общую борьбу за социализм в мировом масштабе. Российские последователи марксизма 1920-х гг. также трактовали этот вопрос с интернационалистических позиций, при этом территориальные границы отечества не имели значения: «Пролетариат не знает территориальных границ, ... он знает социалистические границы. Поэтому всякая страна, совершающая социалистическую революцию, входит в СССР». Такая трактовка содержалась в Малой Советской энциклопедии.

В послеоктябрьские годы в официальной пропаганде использовался термин «революционный патриотизм». Именно «революционный патриотизм», уделявший приоритетное внимание защите социализма, позволил выстоять Советской республике в период Гражданской войны. Являющиеся первым актом мировой социалистической революции, революционные события октября 1917 г. сделали Россию страной - первопроходцем, в связи с чем в сознании многих большевиков появился феномен, получивший название «красного патриотизма». Существование революционной России, по мнению И.В. Сталина, вселяло «чувство революционной гордости, способной двигать горами, способной творить чудеса».

«Красный патриотизм» проявлялся в психологии большевиков, что же касается официальной идеологии, то она по-прежнему оставалась интернационалистической. Подобный подход находил отражение в различных областях жизни общества. В 1920-е - начале 1930-х гг. активно пересматривалось историческое прошлое страны и, соответственно, историческая наука. Вместо усвоения рационального в наследии предшественников преобладало отрицание трудов корифеев исторической мысли. Отвергались работы крупнейших дореволюционных историков, арестовывались ведущие учёные. Как справедливо отмечал А.Г. Кузьмин, в 20-х гг. «культивировалось нигилистическое отношение к русской истории». Данный подход стал основополагающим в работах М.Н. Покровского, который даже сам термин «русская история» объявил «контрреволюционным».

Таким образом, страницы героического дореволюционного прошлого страны и русского народа оценивались сугубо отрицательно, смысл базовых для самосознания понятий изменился, проявлениям патриотизма давалась негативная оценка.

Искажение исторического прошлого, попытка изменить ментальность народа, стереть глубинную историческую память особенно проявились в борьбе с религией. По свидетельству академика Д.С. Лихачёва, преследования Церкви «были настолько невыносимы для любого русского, что многие неверующие становились верующими, психологически отделялись от гонителей». Несмотря на мощное силовое воздействие, религиозные традиции сохранялись даже среди рабочих - коммунистов. В 1923 г. в Пермском уезде при обследовании 498 коммунистов выяснилось, что 41,7% из них сохраняли дома иконы, а у 39% члены семей посещали церковь. Подобные явления побуждали государственные структуры активизировать антирелигиозные мероприятия.

Начавшаяся в конце 20-х гг. пятилетка была объявлена «пятилеткой безбожия», во время которой осуществлялась открытая атака на действовавшие храмы. Проводились массовые кампании с призывами отказаться от религиозных праздников, требованиями снять колокола, закрыть церкви. По приводимым в апреле 1936 г. председателем комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК Союза ССР П.А. Красиковым данным, на территории РСФСР до революции было 39 530 молитвенных зданий, из них с 1917 по 1936 гг. было закрыто 20 318, а из незакрытых 5 122 не функционировали. Наиболее суровые меры применялись к монастырям. Как сообщалось в декабре 1933 г. в докладных записках комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК Союза ССР, «монастырей как таковых в настоящее время не имеется».

Идеологическое обоснование новой политической системы привело к существенному изменению русского языка, который также является одной из форм трансляции исторической памяти. Языковая трансформация началась с реформы русского правописания 1918 г. Отказ от прежней орфографии (под предлогом её излишней усложнённости) радикально снизил общую грамотность первого же пореформенного поколения читателей, привёл к отчуждению носителей языка от классических текстов, уменьшил способность к изучению других славянских языков.

Слово стало политизированным, рационалистическим. Язык сознательно элементаризовали, обезличивали. В воспоминаниях Н.Я. Мандельштам представлены свидетельства восприятия современниками данного процесса: «Мы... раскрывали газеты, но не могли их читать, потому что... началось бурное воспитание народа, и для этого разрабатывался особый язык постановлений, речей и прессы». С первых дней советской власти язык насыщался новыми конструкциями, являвшимися сокращениями длинных словосочетаний. Аббревиатуры засоряли язык, затрудняли чтение литературы того периода, приводили к упрощению стиля.

Но, как свидетельствуют документы, в середине 30-х гг. идеологические акценты в изображении прошлого меняются, происходит отказ от позиции «национального нигилизма» и переход на позиции национально-патриотические, осуществляется, пусть и не в полном объёме, возвращение к историческим корням.

Поворотным событием в этой связи стала первая по времени из известных сталинских здравниц «за великий русский народ», прозвучавшая 2 мая 1933 г. на завтраке, устроенном в Кремле для участников первомайского военного парада. Сталин утверждал, что русская нация является «основной национальностью мира» и именно она внесла наиболее весомый вклад в дело создания большевистского государства.

По инициативе И.В. Сталина и С.А. Бубнова в повестку заседания Политбюро ЦК ВКП (б) 5 марта 1934 г. был включён вопрос «О постановке преподавания гражданской истории в школах». 20 марта того же года комиссия в составе С.А. Бубнова, А.А. Жданова, А.И. Стецкого выдвинула некоторые предложения, в том числе о составлении учебников по гражданской истории, восстановлении исторических факультетов в университетах.

15 мая 1934 г. СНК СССР и ЦК ВКП (б) приняли постановление «О преподавании гражданской истории в школах СССР», в котором впервые за весь послереволюционный период было использовано понятие «гражданская история» (заменившее бытовавшую ранее «историю классовой борьбы»), что предполагало переход к изучению исторического процесса с позиций патриотического воспитания. В том же году с целью подготовки квалифицированных специалистов, снова вводилось изучение истории в университетах, с 1 сентября  восстанавливались исторические факультеты в МГУ и ЛГУ, а к 1938 г. эти факультеты уже имелись в 13 университетах.

К знаковым событиям можно отнести и использование термина «родина» в первомайских лозунгах 1934 г., утверждённых на заседании Политбюро ЦК ВКП (б) 18 апреля 1934 г., и появление в центральном органе ВКП (б) - газете «Правда» передовой статьи «За родину!», в которой высшей доблестью советских граждан провозглашался советский патриотизм («любовь и преданность своей родине»), а высшим законом жизни - «честь и слава, мощь и благосостояние Советского Союза». Как отмечал представитель Русского Зарубежья философ Г.П. Федотов, произошла «вещь неслыханная, невозможная вчера: в СССР "Родина" объявлена священным словом». Включение этого термина в практику широкой пропаганды знаменовало собой начало нового этапа во взаимоотношениях власти и общества.

Подтверждением обозначенных изменений стало также письмо И.В. Сталина членам Политбюро от 19 июля 1934 г. «О статье Энгельса "Внешняя политика русского царизма"», опубликованное в мае 1941 г. в журнале «Большевик». В нём содержалась критика отношения Ф. Энгельса к российской внешней политике XIX столетия, обращалось внимание на то, что завоевательная политика «вовсе не составляла монополию русских царей» и была свойственна «не в меньшей, если не в большей степени королям и дипломатам всех стран Европы».

В контексте возвращения идеологии в историко-патриотическое русло следует рассматривать развернувшуюся с середины 30-х гг. критику научной школы Покровского, считавшейся ранее ведущим направлением советской исторической науки[22]. Как справедливо отмечал К.М. Симонов: «Покровский отвергался... потому, что потребовалось подчеркнуть силу и значение национального чувства в истории, а тем самым в современности, в этом и был корень вопроса».

Но концепция Покровского была весьма удобной для популяризации, и противопоставить ей нечто равноценное оказалось непросто. В связи с этим в апреле 1937 г. при обсуждении вопроса об учебниках по истории для партийных школ И.В. Сталин посчитал возможным до появления приемлемого советского учебника временно использовать лучшие дореволюционные учебники, внеся в них определённые поправки.

Отдел печати и издательств ЦК ВКП (б), выполняя указания И.В. Сталина, в виду отсутствия необходимой литературы по истории (потребность в которой была велика) разработал проект плана переиздания ряда старых капитальных работ по истории. «Немедленно приступить к изданию Ключевского», - такая резолюция И.В. Сталина на записке от 13 апреля 1937 г. заведующего Отделом печати и издательств Б.М. Таля также является свидетельством новых подходов к наследию исторической науки.

Вопрос о характере учебников по истории СССР стал ключевым в перестройке исторического образования. В конкурсе на создание учебника по истории СССР для начальной школы, проводившемся в 1936-37 гг., одну из премий получил «Краткий курс истории СССР» (под редакцией профессора А.В. Шестакова), в котором прослеживается тенденция реабилитации некоторых сюжетов отечественной истории. Своего рода итоговым документом произошедшего на «историческом фронте» перелома явилось «Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3 и 4-го класса средней школы по истории СССР». В нём введение христианства на Руси оценивалось как прогрессивное явление «по сравнению с языческим варварством», а монастыри характеризовались как «рассадники письменности»[26]. Происходило становление нового понимания самого предмета отечественной истории, что имело исключительно важное значение для патриотического воспитания масс.

В рассматриваемый период наблюдалось и постепенное смягчение отношения власти к религии и церкви. Демонстрацией обозначившейся тенденции стало признание неудачи деятельности «Союза воинствующих безбожников» и постепенное снижение государственной помощи этой организации. Один из канонизированных Русской Православной Церковью князей, Александр Невский, прославлялся как великий национальный герой, доблестно защищавший Русь от немецкого нашествия в XIII в. Согласно Конституции СССР, принятой в 1936 г., по инициативе генерального секретаря ЦК ВКП (б)[27], духовенству предоставлялись гражданские права наравне со всеми трудящимися страны.

Исследование показало, что возвращение к историческим и культурным ценностям Отечества отчётливо проявилось также в романах, пьесах, кинофильмах по истории России, воспитывающих гордость за свою страну, свой народ (пьеса «Фельдмаршал Кутузов» (1939) В.А. Соловьёва, исторические романы «Севастопольская страда» (1937-1939) С.Н. Сергеева-Ценского, «Дмитрий Донской» (1941) С.П. Бородина и др.). Одновременно жёсткой критике подверглась позиция авторов тех произведений, которые противоречили новому отношению к русской досоветской истории. Например, Демьяна Бедного, чья комическая опера «Богатыри» была поставлена в 1936 г. Камерным театром. После посещения спектакля В.М. Молотовым постановку запретили, поскольку она «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса», «даёт антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа».

Интерес к прошлому, естественный в любом обществе, у советских людей в 20-е гг. не был реализован. Поэтому поворот государства к более правдивому его освещению, безусловно, сблизил позиции государства и общества, что было отмечено современниками событий, как жившими в СССР, так и за его пределами. На колоссальный, неподдельный интерес людей к истории своей страны указывала М.В. Нечкина в 1935 г. на собрании исторического факультета Московского университета: «Когда у нас докладчик выступает в большой аудитории и не только в исторической, а в Доме Красной Армии, в аудитории педагогической и т. д., вы всюду чувствуете одно - это бурные, радостные запросы масс к историку...». «Годами сдерживаемое, даже удушаемое чувство любви к Родине, столь человеческое, получило свободу своего выражения», - констатировал представитель первой русской эмиграции, русский религиозный мыслитель, историк и публицист. Г.П. Федотов.

В феврале 1937 г. широко и поистине всенародно проводились Пушкинские дни. По отчётным данным местных органов, присылаемым во Всесоюзный Пушкинский комитет, программа юбилея включала в себя целый комплекс мероприятий. Выступления пушкинистов, громкие читки в школах для малограмотных, читательские конференции в библиотеках способствовали росту спроса на книги поэта. В том же году было торжественно отмечено 125-летие Бородинской битвы. В связи с юбилеем осуществлялась реставрация панорамы «Бородинская битва» работы Ф. Рубо, памятников Бородинского сражения. Широкомасштабное празднование памятных дат способствовало распространению исторических знаний, объединяло народ, а также являлось существенным фактором идеологического воздействия на массовое сознание.

Ранее, в 1920-е гг., тщательно готовились к празднованию различных революционных юбилеев, причём особое внимание уделялось годовщинам Октябрьской революции (3-5-10-летию). С середины 30-х гг. стало возможным организованно отмечать памятные даты дореволюционной истории (750-летие «Слова о полку Игореве», 230-летие Полтавской битвы, 125-летие со дня рождения М.Ю. Лермонтова, 100-летие со дня рождения П.И. Чайковского, юбилей М.В. Ломоносова и др.). Значительными тиражами издавались брошюры патриотического содержания.

Изученные материалы позволяют сформулировать вывод о том, что соотношение общегражданской и революционной истории, представленной в средствах массовой информации, изменилось в пользу первой.

Важным показателем изменения идеологического курса являлась трансформация военно-патриотического воспитания. На состоявшемся 10 мая 1940 г. совещании, созванном наркомом обороны, начальник Главного политического управления Рабоче-Крестьянской Красной Армии Л.З. Мехлис в докладе «О военной идеологии» критиковал пропаганду интернационализма как малопонятную (и в связи с этим не эффективную), что особенно ощущается в военной обстановке. Л.З. Мехлис также обратил внимание на то, что в армии «слабо изучается военная история, в особенности русская. У нас проводится неправильное охаивание старой армии, а между тем мы имели таких замечательных генералов царской армии, как Суворов, Кутузов, Багратион, которые останутся в памяти народа как великие русские полководцы и которых чтит Красная Армия, унаследовавшая лучшие боевые традиции русского солдата».

В целом обращение к русскому историческому наследию народом воспринималось позитивно, хотя у части граждан вызывало недоумение чуть ли не сдачей партийных и классовых позиций. Об этом, в частности, свидетельствует письмо члена бюро драматургической секции Союза советских писателей В.И. Блюма в адрес И.В. Сталина, отправленное в январе 1939 г. Он полагал, что в СССР осуществляется искажение характера социалистического патриотизма, «который иногда и кое-где начинает... получать черты расового национализма» и представляет собой «нездоровое... течение в советско-патриотических настроениях». Хотя в основном, как уже отмечалось выше, народным сознанием идеологическая трансформация оценивалась положительно.

Таким образом, изучение документов и материалов позволяет утверждать, что одним из итогов развития советского общества в предвоенное десятилетие было культивирование в сфере идеологии идей советского патриотизма, преодоление нигилистического отношения к истории и культуре дореволюционной России. Произошедшие идеологические изменения были отмечены даже нашими потенциальными противниками. Как отмечалось в Меморандуме МИДа Германии (от 27 июля 1939 г.), «слияние большевизма с национальной историей России, выражающееся в прославлении великих русских людей и подвигов,..., изменило интернациональный характер большевизма¼».

С точки зрения автора, к числу основных причин рассмотренной трансформации идеологической доктрины могут быть отнесены следующие.

Во-первых, необходимость усиления патриотического чувства народа была связана с конкретной внешнеполитической ситуацией, нарастанием военной угрозы, активизацией фашистской пропаганды. В данных условиях требовалось усиление социальной мобилизации.

Во-вторых, не оправдались надежды на быструю победу пролетарской революции в других странах, что привело к постепенному отходу от доктрин мировой революции. Накопление управленческого опыта партией большевиков, в конечном итоге, способствовало и идеологическим изменениям.

В-третьих, внимание к общим историческим корням было призвано способствовать преодолению определённой разобщённости, возникшей в условиях массовых репрессий, должно было консолидировать советское общество, а также содействовать усилению легитимности власти в глазах народа.

В-четвёртых, завершающей стадией любой революции является процесс стабилизации. Как  справедливо отмечал в статье «Патриотизм и диктатура» публицист эмигрантской газеты «Социалистический вестник» П. Гарви, «"беспартийные большевики" и партийцы тяготятся традицией перманентной революции и хотят... закончить революцию и закрепить "навечно" свои достижения в ней». Требовалось некоторое подведение итогов, что и осуществил Сталин в середине 1930-х гг., когда объявил переходный период законченным. В стране, по мнению руководства, была «осуществлена в основном первая фаза коммунизма - социализм».

Таким образом, анализ документом и материалов свидетельствует о том, что с середины 30-х гг. постепенно стала утверждаться концепция советского патриотизма, превратившаяся в неотъемлемый элемент государственной идеологии.

 

Ист.: Научные труды Московского гуманитарного университета. Вып. 125. М., 2010.

 


 


· Кандидат Исторических Наук, Доцент

[1] Маркс К. и Энгельс Ф. Собрание сочинений. 2-е изд. Т. 4. М., 1955. С. 444.

[2] Вольфсон М. Патриотизм // Малая Советская энциклопедия. Изд. 1-е. М., 1930. Т. 6. С. 356.

[3] Российский государственный архив социально-политической истории (Далее: РГАСПИ). Ф. 558. Оп. 1. Д. 2939. Л. 4.

[4] См. подробнее: Брачев В.С. «Дело» академика С.Ф. Платонова // Вопросы истории. 1989. № 5. С. 117-129; Его же. Травля русских историков. М., 2006. С. 94-116; Алаторцева А.И. Как начиналась «советизация» Академии наук // Россия в XX веке: Историки мира спорят. М., 1994. С. 719, 726 и др.

[5] Кузьмин А.Г. Писатель и история // Наш современник. 1982. № 4. С. 165.

[6] Труды Первой Всесоюзной конференции историков-марксистов. М., 1930. Т. 1. С. 494-495.

[7] Лихачёв Д.С. Беседы прежних лет // Наше наследие. 1993. № 26. С. 35.

[8] Фельдман М.А. Культурный уровень и политические настроения рабочих крупной промышленности Урала в годы нэпа // Отечественная история. 2003. № 5. С. 20.

[9] Государственный архив Российской Федерации (Далее: ГАРФ). Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 7. Л. 94; Д. 19. Л. 104, 142, 147; Д. 21. Л. 96, 163; Д. 32. Л. 29; Центральный государственный архив Московской области (Далее: ЦГАМО). Ф. 4570. Оп. 1. Д. 188. Л. 8, 30, 43, 44.

[10] ГАРФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 32. Л. 3.

[11] ГАРФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 32. Л. 63.

[12] Гусейнов Г.Ч. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х. М., 2003. С. 45, 46.

[13] Мандельштам Н.Я. Вторая книга. М., 1990. С. 23.

[14] Невежин В.А. Сталин о войне. Застольные речи 1933-1945 гг. М., 2007. С. 8-11.

[15] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 940. Л. 2.

[16] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. Л. 5, 7.

[17] Постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б) «О преподавании гражданской истории в школах СССР» // Историк-марксист. 1934. Т. 3. С. 83.

[18] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 944. Л. 48-51.

[19] Правда. 1934. 9 июня.

[20] Федотов Г.П. Новый идол // Судьба и грехи России. СПб., 1991. Т. 2. С. 53.

[21] РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 906. Л. 47; Большевик. 1941. № 9. С. 3.

[22] Артизов А.Н. Критика М.Н. Покровского и его школы (К истории вопроса) // История СССР. 1991. № 1. С. 102-120.

[23] Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М., 1990. С. 180.

[24] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 360. Л. 140.

[25] Как вернули Соловьёва и Ключевского. Поворот в исторической науке, устроенный товарищем Сталиным // Родина: Российский иллюстрированный журнал. 2008. № 6. С. 28.

[26] Об изучении истории СССР. М., 1938. С. 19.

[27] Сталин И.В. Доклад о проекте Конституции Союза ССР. М., 1939. С. 46-47.

[28] Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) «О запрете пьесы Д. Бедного «Богатыри» от 14 ноября 1936 г. // Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП (б) - ВКП (б), ВЧК - ОГПУ - НКВД о культурной политике 1917-1953 гг. / Сост.: А. Артизов, О. Наумов. М., 1999. С. 333.

[29] ГАРФ. Ф. А-2306. Оп. 70. Д. 3510. Л. 43.

[30] Федотов Г.П. Культурные сдвиги // Судьба и грехи России. СПб., 1991. Т. 2. С. 99.

[31] Центральный архив города Москвы (Далее: ЦАГМ). Ф. Р-528. Оп. 1. Д. 486. Л. 3.

[32] ГАРФ. Ф. А-305. Оп. 1. Д. 18. Л. 3-21, 26-54, 61-193; Д. 12. Л. 36-81; РГАСПИ. Ф. 1 М. Оп. 23. Д. 1162. Л. 30; ЦАГМ. Ф. Р-528. Оп. 1. Д. 486. Л. 4, 7-12, 17-18, 43.

[33] ГАРФ. Ф. А-305. Оп. 1. Д. 18. Л. 47-48.

[34] ЦАГМ. Ф. Р-528. Оп. 1. Д. 486. Л. 42, 43.

[35] ГАРФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2364. Л. 10-11.

[36] ГАРФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2366. Л. 95, 101-103.

[37] Справочник партийного работника. М., 1928. Вып. 6. Ч. 1. С. 705.

[38] РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 421. Л. 6-7.

[39] РГАСПИ. Ф. 1 М. Оп. 23. Д. 1400. Л. 84, 96.

[40] ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 37. Д. 283. Л. 6-9, 14.

[41] Подорожный Н.Е. Разгром польских интервентов в московском государстве в начале XVII века. М., 1938; Его же. Ледовое побоище. М., 1938 и др.

[42] «Зимняя война»: работа над ошибками (апрель - май 1940 г.). Материалы комиссии Главного военного совета Красной Армии по обобщению опыта финской кампании. М., СПб., 2004. С. 334-335.

[43] Там же. С. 338.

[44] Бранденбергер Д., Петроне К. «Все черты расового национализма...»: Интернационалист жалуется Сталину (январь 1939 г.) // Вопросы истории. 2000. № 1. С. 130-131.

[45] Оглашению подлежит. СССР - Германия. 1939-1941. Документы и материалы. М., 1991. С. 30.

[46] Цит. по: Дубровский А.М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России. Брянск, 2005. С. 23.

[47] Правда. 1936. 24 ноября.