Н. В. Минькова: «Триумф Смерти» как сюжет экранной культуры

 

«Триумф Смерти» как сюжет экранной культуры

Н. В. Минькова

Я вижу Смерти лик ужасный; мчится

Она на триумфальной колеснице,

Поправ ногами груду мертвых тел,

Держа в руке страшнейшую из стрел.

«Плач по мессиру Флоримону Роберте»

 

Современная культура, выйдя на новый виток развития, подхватила  культурные коды архаической эпохи и наложила их на «официальное» христианство. В итоге получилась ситуация, схожая с Поздним Средневековьем (ХIV - ХVI вв.), когда происходит бурное оживление архаики, и религия присутствует в новых формах, созданных невежеством народа в ее вопросах. «Народное христианство» характеризовалось собственным пониманием мира, далекого от христианства духовенства и замешанного на магии. Подобная картина мира формируется и экранной культурой, отражающей взгляды новых фриульских мельников К. Гинзбурга. На фоне христианской Европы обеих эпох размножаются колдуны и ведьмы, в жизнь вмешиваются призраки и демоны, совершаются древние обряды и, несмотря на успехи в естествознании, проявляется острый интерес к астрологии. Граница между посю- и потусторонним мирами рушится, и их взаимопроникновение становится необычайно интенсивным. Слова Ж.-К. Шмитта о том, что «выходцы с того света «наводняют» Запад», относящиеся к Средневековью, точно отражает сегодняшнюю ситуацию. Переплетение мира живых и мира мертвых всех категорий (от душ, расставшихся с телом до «живых трупов») - характеристика «парадоксальности средневековой картины мира», породила «visiones» и «exempla» - жанры церковной словесности, подхваченные экранной культурой. Жизнь и смерть находятся теперь в одном пространстве.

Концу эпохи Средневековья принадлежит такой феномен, как макабрическая культура, вобравшая в себя идеи, атрибутику и образы смерти, поставившая страшное -  привычку, жестокость и наблюдение за агонией другого -  увеселение, что отсылает нас к современной ситуации. По словам Ж. Делюмо, страх перед насилием материализуется «в картины насилия, а страх смерти - в макабрические видения».

Одним их характерных сюжетов макабрической культуры является «Триумф смерти», встречающийся во фресках, алтарной живописи, скульптуре, миниатюре, гравюре и эффектно преподнесенный Питером Брейгелем Старшим. Его картина интересна «концентрацией макабра» на ней, собравшей различные распространенные массовые образы смерти в иконографии XV - XVI вв. Ж. Делюмо назвал ее почти энциклопедией: скелеты управляют повозкой, заполненной черепами, мертвецы в белых саванах трубят о роковом дне, на худой лошади восседает Смерть и косит живых людей или подталкивает их к мышеловке с поднятой заслонкой. Бесчисленные трупы с надгробными плитами преграждают путь жертвам, пытающимся спастись. Вооруженные скелеты набрасываются на людей, которые только что наслаждались жизнью.

В этой повозке узнается праздничная колесница античности, предназначенная для торжественного въезда в город триумфатора, но как бы она не изображалась ее семантика остается неизменной - Ф. Арьес назвал её боевой машиной разрушения. «Ею правит Смерть жестокая, воинственная, дышащая враждой к живым, обращающая их в прах и тлен»: «Триумф смерти», в его широкой иконографии, утверждает безраздельную власть и «коллективное могущество» смерти и, как отметил Арьес, здесь художник не сводит человека лицом к лицу со смертью, что характерно для «Плясок Смерти». Сюжет акцентирует внезапность её прихода и неизбежность, равенство всех перед смертью, а с развитием этой темы и абсурдность, извращенность смерти. Так и сегодня, многочисленные передачи и фильмы продолжают эту иконографию, оставляя нас чувствовать себя беззащитными на пути следования колесницы Смерти.

Обращение к теме Триумфа смерти и в Средневековье и в наше время имеет сходные причины: войны, болезни, голод, кометы, ожидание конца света и другие факторы, создающие чувство тревоги, сравнимое с чувством людей, живших в эпоху Черной смерти, когда «поистине не было места и момента в жизни, когда он чувствовал бы себя в безопасности, - во сне и наяву, не только в дороге, лесу, но и в родном селении и собственном доме»[6].

Необходимо отметить причины обращения к теме смерти, характерные исключительно для современной ситуации, такие как технический прогресс, истощение природных ресурсов, манипуляции с генетикой, развитие информационных технологий и др. В.М. Межуев наглядно показал, как в эпоху гуманизма область человеческого завоевывает себе место, раздвигая рамки природного и божественного. Можно продолжить - двигаясь вперед по оси времени, эта область расширяется и, в конце концов, поглощает область божественного, оставив мир поделенным между природой и человеком, что выразилось в «чувственной культуре». Исключив Бога из картины мира, человек узрел смерть, которая стала более зловещей, т.к. не предлагала ничего взамен жизни в форме материи. Пока культура ищет адекватные ответы смерти в виде продления жизни, поисков бессмертия, возрождает архаические видения послесмертия, подспудно наживаясь на влечении человека к Танатосу и его страхе перед смертью, смерть празднует триумф.

Наш век, вобрав в себя макабрические видения, возродил мотив «триумфа» как образ насильственной и коллективной смерти, когда смерть косит всех подряд и не предупреждает о своем появлении.

При различении естественной и насильственной смерти современная культура отдает предпочтение последней. Можно сказать, что она стала феноменом массовой культуры. Смерть происходит не в силу изношенности жизни, а в силу насильственного вторжения. Естественная смерть приходит в конце жизни и относится к индивидуальному субъекту, смерть которого объявил постмодернизм, а поэтому она «не интересна и банальна», не приносит прибыли и не повышает рейтинга, поэтому жизнь должна прерываться насильно. И главным в культуре становится признание случайности, значение которой игнорировалось предшествующей философией.

Автор теория Несчастного случая Октавио Пас говорил, что хотя «современная наука одержала верх над эпидемиями и дала нам правдоподобные объяснения природных катастроф; ... техника расширила и распространила понятие несчастного случая, который теперь составляет часть нашей обыденной жизни и тревожит своим призраком наши бессонные ночи...». Несчастный случай демонстрирует неподчинение «объективным» законам, он абсурден. Не важно, что является источником смерти, главное, чтобы она, являясь олицетворением хаоса, не была подчинена естественным причинам. Отсюда интерес ко всякого рода катастрофам, террору, маньякам, чудовищам, апокалипсису и т.д.

Экранная культура как и Питер Брейгель преподносит зрителю панораму множества способов смерти и ее количественное преимущество: мертвых больше чем живых.

Символическую средневековую повозку сегодня заменили падающие самолеты, вулканы посреди городов, астероиды, техника - страх смерти конкретизируется. Нет недостатка и в сопровождающих Смерть скелетах.  Массовая культура с радостью подхватила фразу пророка Исайи (26-19): «Восстанут мертвецы»: мертвецы восстали, чтобы совершить насилие над живыми: зомби, скелеты, вампиры и призраки маршируют по городам, освобождая путь лишь новой угрозе - полчищам пауков, слизней, пчел, крокодилов, акул и других тварей, достойных кисти Босха. Внезапная смерть приходит и от чужих организмов внутри человека, который отражает древний страх перед смертоносными сущностями, проникающими сквозь отверстия в теле, от которых человек защищался амулетами (например, пирсингом) или перед умением ведьм производить всяких тварей в желудках людей, обрекая их на мучительную смерть (к/ф «Чужой», «Нечто», «Пауки»).

«Макабр множится»,  констатировал Ж. Делюмо, показывая, что в сценах резни к насилию и садизму добавлялся чисто количественный момент: «если сосчитать все сцены мученической кончины святых обоего пола, которые были нарисованы, изваяны и выгравированы в Европе с 1350 по 1650 г., получится ошеломляющая цифра». Полчища мертвецов говорили и говорят о не прекращающихся вспышках насилия.

Не желая отставать от мастеров Средневековья, создатели передач и фильмов используют те же приемы, а именно: любят оттенять макабр радующими глаз мотивами, где «буйство жизни уравновешивают ухмылки черепов», и заботятся об эстетической составляющей, как например эффектный ракурс, удачное освещение. И больше не нужен символический показ смерти, как, например, годами раньше, когда сбитого машиной насмерть человека обозначали валяющимся на дороге ботинком: теперь подробности смакуются, выставляются, удовлетворяя потребности больной фантазии.

Макабр - явление коллективное. Коллективная смерть характеризуется потерей индивидуального отношения и личной значимости смерти и является своего рода коллективной жертвой природе и технике. Визуализация процесса умирания, доступность через каналы масс-медиа широчайшей аудитории, превращает её из персонального, единичного события в массовое и каждодневное.

Озабоченность  видео насилием является проявлением «порнографической смерти», означающего оторванного от означаемого.  Ж. Бодрийяр отмечает, что настойчивое обращение к смерти «извне» происходит от упорного нежелания «ставить под вопрос своё «естественное» бессмертие». Не имея представления о смерти, как естественном и вселенском феномене, человек современной эпохи приходит в восторг от показа смерти неестественной, жертвенной.

Показ насильственной массовой смерти отличается техничностью и искусственностью. Ж. Бодрияр отмечает высокую символическую отдачу, которую, например,  вызывает захват заложников, при котором «воссоздается ритуал жертвоприношения, ритуал казни, неминуемость коллективно ожидаемой смерти - совершенно незаслуженной, а значит, всецело искусственной и поэтому безупречно соответствующей жертвенному обряду...».

Демонстративно коллективный характер смерти породил новый жанр  теракта в прямом эфире, где СМИ выполняют главную задачу террористов - быть услышанными и произвести панику. Кроме того, зрителя и пользователя вовлекают в погоню за интересными сюжетами передачи «Очевидец» и подобных. Естественно, что по закону рынка большую долю их составляют кадры смерти. Вооружившись фотокамерой или телефоном, человек ищет и ждет возможность запечатлеть агонию умирающего. Авария двух машин больше не является востребованным сюжетом: такие кадры монтируют в видеоролик и сопровождают музыкой, по аналогии со «смешными» случаями падения людей в передаче «Сам себе режиссер». Можно свидетельствовать рождение «клипа смерти». Спрос, как известно, рождает предложение, и СМИ превращают смерть  в востребованное шоу.

Важно не дать воплотится в жизнь сюжету фильма «Ад каннибалов», где видео-операторы в погоне за рейтинговым шоу создавали искусственно ситуации массовых катастроф. Хотя, кто даст гарантию, что это уже не происходит?

Макабр и коллективная эсхатология, по словам Ж. Делюмо, шагают нога в ногу, поэтому из всех многочисленных вариантов на тему коллективной смерти наибольшую привлекательность имеет сюжет Конца света, причина чего кроется, на наш взгляд, в деструктивных процессах, которые завораживают своей абсолютной разрушительностью и опровергают факт непрерывности стабильной работы всесильной системы.

Создается впечатление, что жизнь, доносимая до нас масс-медиа, - это иллюстрация из одного из изданий «Predica dell'arte del ben morire» Савонаролы, где Смерть, пролетая над землей, держит в руках полотнище с надписью «Ego sum» - «Только я существую». И если каким-то образом собрать все показываемые нам насильственно-коллективные смерти на одном экране, получится новая картина «Триумф смерти», которой бы позавидовал человек Позднего Средневековья, наслаждавшийся картинами тлена, пыток и разрушения.

Уже нельзя отрицать наличие мотива «Триумфа смерти» в культуре, но озадачивают причины его появления. Мало вероятно, что современная культура заботится о нравственно-религиозной составляющей этого сюжета, скорее всего основные причины - манипулирование личностью и коммерциализация культуры. Что касается последнего, с одной стороны, подобные сюжеты удовлетворяют стремление человека к Танатосу, поднимая рейтинг программ, а с другой - проталкивают товар, призванный оградить нас от такой «неприятности» как смерть.

 

Ист.: Научные труды Московского гуманитарного университета. Вып. 115. М., 2010.

 


 


[1] Гуревич А. Избранные труды. Культура средневековой Европы. СПб.: Изд. Санкт-Петербургского ун-та, 2006. С. 342.

[2] Там же. С. 11.

[3] Делюмо Ж. Грех и страх: Формирование чувства вины в цивилизации Запада (XIII-XVIII вв.). Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2003. С. 124.

[4] Там же. С. 133.

[5] Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс-академия, 1992. С. 131.

[6] Барг М.  Эпохи и идеи. Становление историзма. М.: Мысль, 1987. С. 140.141.

[7] Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000. С. 287.

[8] Делюмо Ж. Указ. соч. С. 137.

[9] Там же. С. 130.

[10] Бодрийяр Ж. Указ. соч. С. 311.

[11] Бодрийяр Ж. Указ. соч. С. 294.

[12] Там же. С. 116

[13] Делюмо Ж. Указ. соч. С. 132.