Долго думала, какое кашпо под цветы для дома заказать. Выбор пал на декоративную лейку.

Ч. К. Ламажаа: Антропологические проблемы изучения клановых структур

 

Антропологические проблемы
изучения клановых структур

Ч. К. Ламажаа

Одной из важнейших антропологических проблем обществ постсоветского пространства сегодня является архаизация социальных связей и отношений. Заметно актуализировались семейные, родоплеменные взаимоотношения, в том числе увеличились проблемы клановости, трайбализма в политике. Без решения этих проблем невозможно формулировать задачи человеческого потенциала в деле модернизации обществ.

В первую очередь встают вопросы: как изучать современную клановость, то есть исследовать структуры в кланах - одних из самых закрытых неформальных объединений? Каковы антропологические особенности клановых структур? Какие методы применяются учеными, какие существуют типичные трудности и какие выбрать адекватные исследованию в конкретном регионе?

Наиболее близким является подход политической антропологии, которую часто называют сферой изучения этнических параметров политических процессов. Определений политической антропологии существует много и исследователи постоянно их совершенствуют, обращая внимание на усложнение современного мира, политических процессов и пр.[1] Одним из наиболее оптимальных в этой связи определений можно считать заключение Н. И. Крадина: «Политическую антропологию можно определить как антропологическую дисциплину, изучающую народы мира с целью выявления особенностей политической организации в исторической динамике»[2].

Как пишет В. В. Бочаров, антропологи, посвятив немало времени изучению первобытности и взглянув на свои развитые общества, увидели в них много схожего, в том числе и в политической области[3]. Не стали исключением и развитые страны. В частности, американский антрополог Дж. Везерфорд исследовал конгресс США и выявил целый пласт неформальных отношений между конгрессменами, обнаружил иерархию, основанную на социально-возрастном принципе, которая напоминает систему возрастных классов, характерную для архаических обществ. Автор приводит и обширный список кровнородственных кланов, члены которых регулярно избираются в конгресс[4].

Политико-антропологические работы в нашей стране появились в советское время под влиянием западных исследований, хотя, удивляется В. В. Бочаров, исходя из богатого колониального опыта России, объективная потребность в них была и ранее. Однако, колониальной политикой здесь занимались исключительно чиновники, в отличие, например, от англичан, которые привлекали и труд ученых-антропологов. А советские исследователи в большинстве своем были заняты критикой «буржуазных» теорий возникновения государства. Проблематика политической антропологии рассматривалась на зарубежном материале[5].

Ныне, в постсоветский период одной из наиболее актуальных проблем является изучение адаптации традиционных управленческих структур к требованиям демократизации. В этой связи, пишет В. В. Бочаров, политико-антропологическое изучение общества призвано удовлетворить не только академический интерес, связанный с исследованием механизма функционирования и воспроизводства этнокультурной информации в новом политической контексте, но и вполне определенный практический интерес. То есть, политическая антропология может быть использована в своей изначальной функции, а именно в функции прикладной науки, направленной на оптимизацию принимаемых в процессе управленческой деятельности решений[6].

Политико-антропологический подход рассматривает кланы как объединения традиционного, общинного типа, которые следует отличать от других социальных групп, социальных корпораций. Первые создаются семьей лидера, родственниками (расширенная семья) и только потом дополняются неродственными членами, группами. При этом, как точно отметил Ш. Кадыров, политическим лидерам в клановых обществах не надо формировать свою политическую «семью» или «клан». Стоящий у власти моментально и автоматически обрастает клиентами из родственников и земляков[7]. У вторых можно отметить наличие черт, подобных клановым (замкнутость и пр.), но настоящими кланами их называть неверно, так как в центре неродственной корпорации находится не семья (или семья, но нуклеарная).

Основа клановых отношений, какие можно наблюдать в современности, на мой взгляд, заключается не в закрытости, клиентелизме, корпоративности и партикуляризме, как считает часть политологов. Эти характеристики следует рассматривать скорее как следствие.

Как подчеркивает американская ученая К. Коллинс, тщательно исследовавшая логику клановой политики в среднеазиатских государствах в середине 1990-ых годов, кланы - это не клиентелизм, патронаж, коррупция, блат, мафия, регионы, этнические группы, нации или племена. Клан она определяет как неформальную организацию, включающую сеть индивидов, связанных родственными узами. Именно последние определяют идентичность и обязательства организации. Эти обязательства, по ее мнению, являются вертикальными и горизонтальными, связывая элиту и неэлиту, отражая действительное и фиктивное родство[8].

Так, кланом можно считать объединение, основанное на родстве его членов, на происхождении их от одного предка (реальном или искусственном), имеющее общую хозяйственную основу для функционирования и соответствующую структуру для реализации эффективной хозяйственной деятельности: лидера (лидеров) клана и группу родственников. Соответственно, клановые отношения - это, прежде всего родственные отношения между людьми, объединенными, как и в архаические времена, для решения экономических задач выживания. В современности кланы можно встретить в низовых слоях общества, в криминальном мире, в бизнесе, в политике - в обществах с сильными клановыми, семейно-общинными традициями.

Для представителя клана его восприятие семьи как группы «пожизненного действия» (по определению П. Штомпки[9]) соединяется с тем видом деятельности, которым она занимается, какими ресурсами обладает, определяется тем, какую позицию в обществе она занимает. Соответственно выстраивается его собственная семейная идентичность, которая в его комплексе идентичностей срастается с профессиональной (коллективистской, гражданской, политической, имущественной и пр.).

Член клана имеет несколько фундаментальных для себя ценностей, прочно связанных между собой: своя жизнь и свое будущее, благополучие семьи, семейное дело. Он получает работу и блага от клана, потому вкладывает свои силы на сохранение его ресурсов, на поддержание клановых взаимоотношений. Если клан теряет источник своих благ, если он разрушается как экономический конгломерат, то ломается сложное переплетение профессиональных, экономических и семейных ролей. Для человека, глава семейства которого потерял свои позиции, это означает и потерю позиций им самим. Поэтому он работает на лидера, подчиняется ему, зависит от него. В этой ситуации член клана - не автономная личность, он закован в жесткие рамки коллектива и это положение за ним закреплено не в результате его выбора, а предопределено. Это специфичные традиционно-общинные группы по Э. Хейвуду, в которых человек живет с момента рождения[10].

Например, умирает лидер преступной клановой группировки, не оставляя крепкого преемника и определенная сфера, которую контролировал данный клан, переходит в руки другого клана. Члены старого - теряют и лидера - члена своей семьи, и свое влияние.

Также и уход политика с поста руководителя мощной государственной структуры. Его родственники, которые окружали его на должностях «рядом», в подчинении, теряют своего покровителя, и соответственно лишаются своего влияния на окружающих; они остаются без «теплых» мест, на которых надо было доказывать свой не профессионализм, а личную преданность лидеру. В другую команду политика они вряд ли попадут.

Именно задачи выживания, самосохранения клана заставляют его членов подчиняться строгим правилам внутренней жизни, делают группу замкнутой, обособленной.

Социальные корпорации или финансово-политические группы, которые политологи и СМИ часто называют «кланами», являются по сравнению с клановыми корпорациями все же временными объединениями, несмотря на наличие у их членов сильных общих интересов и взглядов, в том числе на основе материальной зависимости, политических убеждений и даже моральных взглядов. Ведь подчиненные лидеру могут примкнуть к другой группе, где они обретут более крепких покровителей и более крупные суммы вознаграждений за свою работу и преданность.

Более того, как справедливо считает В. А. Тишков, людьми движет вполне понятная мотивация. Он усматривает «интересную в смысле правильности (как общего правила) сентенцию Коржакова в его мемуарах: «Ни у кого никогда я не брал подарков. Мне предлагали кредиты, я отказывался. Мне предлагали дачу, я отказывался... И тут я впервые подумал: завтра он (Б. Н. Ельцин) меня вот так же, как сейчас предаст, и останусь я не только поруганным, но и нищим»[11].

Понятно, что и высшие лица такого «клана» могут распространять свое покровительство на других угодных им, создавать новые коалиции, предавать своих членов. Это обстоятельство определяет двойную игру членов «клана», зыбкость отношений в таких объединениях.

Интересы и волю представителей таких групп определяют конкретные социальные условия, конъюнктура, что хоть и является существенным фактором для возрождения, расцвета или упадка кланов, но не может быть источником их зарождения «с нуля», фактором их развития в любом обществе (такое мнение тоже встречается в научной литературе).

Трагедия распада корпоративной, политической групп может и не затронуть семейных взаимоотношений их членов, не отразится на их базовой семейной идентичности, потому что последняя не будет связана с профессиональной. Команда политика может развалиться, люди потеряют должности его имиджмейкеров, советников, политтехнологов и пр. Но их семейная жизнь может быть не вовлечена в эти профессиональные отношения, в таком случае она остается относительно автономной, не разрушается. Конечно, жена может уйти от человека, потерявшего выгодную работу, заработки, статус и пр., но в данном случае разрушение отношений произойдет в отдельном социальном институте (семье), который лишь косвенно был связан с «рабочей» группой, получал блага от деятельности в группе одного из ее членов.

Надо сказать также, что классические кланы, какими их могли наблюдать антропологи в традиционных обществах, ныне найти сложно, практически невозможно. Архаичное образование и архаичные социальные связи не могут существовать автономно, абсолютно замкнуто. Причем это правило присутствовало и в самих традиционных обществах, что как раз и породило разногласия между антропологами-этнографами по поводу сути клана.

Если вокруг лидера находятся группы родственников, соплеменников-земляков, то кроме них к клану также могут примыкать и лица, не состоящие в прямом родстве с лидером. Вхождение может быть и на основе традиции общего происхождения, землячества, а также - взаимных интересов, обязательств. Тем самым, нам следует рассматривать кланы как сплав архаических и современных компонентов. Н. И. Крадин, говоря о клановости, также указывает на своеобразие момента, когда сосуществуют современное и традиционное: «во многих бывших традиционных обществах складывается своеобразная «двойная» политическая культура, в которой параллельно с официальными органами управления присутствуют традиционные формы власти»[12].

Клановость сегодня наблюдают в разных странах, регионах мира. Однако, очевидно, что речь идет в первую очередь о специфически незападном мире - восточном, для которого характерны особые принципы существования обществ.

Исследователи восточных политических систем, в частности А. Д. Вос­­кресенский, полагают, что для восточного мира нет «деятеля» («преобразователя») в западном смысле слова. Там человек следует ходу вещей, великому космическому закону, в соответствии с которым этика и ритуал слиты вместе, ритуал кодифицирует писанные и неписанные законы поведения. В этой системе социальное поведение должно быть предсказуемым, каждый должен ждать своего часа. Идеал - патерналистская модель автоматического или полуавтоматического характера, основанная на внутрисемейных отношениях: отцовской опеке и соответствующей ей сыновней почтительности. Соответственно этим принципам политический процесс - это не процесс производства власти, как на Западе, в вычленение и поддержка имманентного, естественного, устоявшегося, проверенного[13].

Н. Масанов считает, что клановая организация общества, в частности у казахов, порождена особенностями передачи информации и собственности в кочевой среде. Адаптация номадов к экстремальным условиям среды обитания в аридной зоне чрезвычайно сложна и требует высочайшей квалификации скотовода. В условиях жесткой конкуренции между кочевниками за пастбища и водные источники знание распространялось как знание «для своих». Также из поколения в поколение передавалось имущество. Такой порядок передачи знаний и собственности и обеспечил, по мысли казахского ученого, преобладание генеалогической системы родства и генеалогической организации в общей системе социального агрегирования кочевых сообществ[14].

Н. И. Крадин определяет явление клановости как «практику протекционистского привлечения к управлению ближних и дальних родственников, земляков, которая сопровождается вытеснением с ключевых постов лиц, не состоящих с иерархом в родственных отношениях»[15]. Протекционизм по отношению к родственникам, по мнению Крадина, - это частный аспект «личностных» отношений в доиндустриальном, традиционном обществе, не изжитый и в индустриальных обществах. Широко распространенное в истории явление основано на глубоких биологических корнях - противопоставлении «свой - чужой!»[16].

Н. П. Лобачева констатирует, что, несмотря на процессы преобразований советского периода, менявшие, трансформировавшие общественный строй этих народов, древние по своему генезису институты социального плана у них встречаются по сей день, вполне узнаваемы и воздействуют на жизнь во многих ее проявлениях[17].

У среднеазиатских народов институт семейно-родственных групп представлял собой группы по 10-15 и больше родственных семей, имеющих реального предка в третьем-пятом поколении. Эти семьи носили имя конкретного предка, причем у различных народов назывались они по-разному. Например, у каракалпаков - «коше», у таджиков - «авлод» и т.д. Члены группы старались жить компактно. У киргизов семейно-род­ствен­ная группа жила общим аилом, имея свою структуру власти[18]. По сведениям Т. Х. Ташбаевой у узбеков в наши дни в семейно-родственную группу входят обычно семьи братьев, но прежде в ней объединялись семьи более отдаленного родства, но восходящие к одному реальному предку[19].

В Калмыкии до сих пор почти 85% горожан и более 90% жителей села идентифицируют себя с той или иной племенной группой. Э. Гучинова пишет о том, что ныне калмыки с гордостью называют свои поселки, предприятия и магазины по имени своего рода: «Ики чонос» (Большие волки), «Ики бухус» (Большие быки), «Харнут» (Чернявые); стала актуализироваться идея принадлежности к знатному роду[20].

Подобная приверженность традиционному образу жизни не всегда рассматривается как тормоз, как негативный фактор, препятствующий избавлению общества, властных структур от старых форм организации.

Н. Н. Крадин считает, что «в посттрадиционных восточных обществах патронажно-клиентные отношения выполняют важную стабилизирующую роль»[21]. Он подчеркивает, что немалое количество древних, средневековых и современных обществ Азии, Африки и Америки можно классицировать как режимы с авторитарно-традиционной системой властвования. «Однако деспотизм высшей власти на Востоке сильно преувеличен. - пишет он. - С одной стороны стремление к неконтролируемому господству здесь всегда гасилось существованием на низовом уровне общинных, племенных, профессиональных и иных организаций, несколько смягчавших пресс власти на отдельного человека. С другой стороны, для традиционной (в том числе восточной) культуры характерно патерналистское восприятие государства подданными. Поэтому массы никогда не стремились изменить существующий порядок, а лишь требовали от верхов соблюдения справедливости»[22].

В работах отечественных исследователей, в частности, в коллективной монографии  Д. Д. Амоголоновой, И. Э. Елаева, Т. Д. Скрынниковой, посвященной проблемам Бурятии, название одной из глав сформулировано в виде вопроса, в котором также видится попытка разрешить проблему клановости: «Родо-земляческая солидарность сегодня: ренессанс трайбализма или корпоративность модернизирующегося бурятского общества?»[23]. Здесь клановость выступает как родо-земляческая активность.

Родоплеменные отношения являются основой существования традиционного общества и могут в значительной степени определять характер трансформационных процессов социума на пути модернизации. Анархический социальный порядок в условиях неудачных реформ неизбежно актуализирует старые формы взаимоотношений. В том числе в экономическом плане близкие личностные связи между родственниками помогают им выживать, являются основой для взаимопомощи, взаимовыручки. В культурном плане люди начинают ориентироваться на старые виды деятельности, находят опору в вековых религиозных традициях и пр. И с этой стороны в реархаизации можно увидеть определенные плюсы, так как есть основа для восполнения духовного вакуума реформируемого, растерявшегося общества с культурной травмой, есть автономные микроструктуры общества, могущие стать основой возрождения и укрепления экономики.

Клановость может даже считаться неизбежной частью стратегии развития трансформирующихся обществ. Западный исследователь японских корпораций В. Оучи и вовсе считает, что клановые формы во власти выгодно отличаются от бюрократических систем. Последняя имеет четко очерченные пределы своей эффективности, ведет к «внутреннему краху» организацию, так как ее природа жестка и негибка, люди не вовлечены в управление. Клановые же структуры для современного общества, по мнению ученого, гораздо более эффективны[24].

Однако, не надо забывать и о минусах клановости, при которых сохраняются тенденции иерархической структуры к непомерной раздутости, громоздкости, негибкости, самодостаточности и самоуспокоенности. В связи с этим Э. Банфилд употребил термин «аморальная семейственность», определяя с ее помощью культуру, которая испытывает недостаток коммунитарных ценностей, но при этом поощряет семейные связи[25]. Когда родоплеменные отношения «вторгаются» в область управления обществом, властные решения принимаются не на основе рациональной целесообразности. Демократия здесь является лишь вывеской, конкуренция ведется не между индивидами, ассоциативными, по Хейвуду, группами, а между традиционными общинами.

В подобных условиях родственное начало, на котором зиждется весь общественный строй этих народов, как пишет Н. Э. Масанов о киргизах и казахах, настолько неблагоприятен для лиц, которые не имели бы родственников, что даже в тех редких случаях, когда появляются личности совсем чуждые, они стараются приобрести покровителей и с этой целью становятся под защиту какого-нибудь влиятельного лица, присоединяются к его роду, становятся его сородичами[26].

Несмотря на то, что и ученые, и политики, и большинство населения азиатских регионов осознают проблему клановости, знают об особенностях традиционного менталитета, родоплеменных интересов, сами правящие группы редко когда признают этот фактор. В связи с этим следует упомянуть о сложностях методологического характера. Как изучать современную клановость - эту неформальную сторону политической жизни?

Высокостатусные группы, каковыми являются политические элиты, традиционно являются для исследователей одними из самых сложных. Основная причина заключается в том, что ученые, как и все граждане, есть члены общества, ограничены определенными установками. По мнению французских ученых М. Пэнсона и М. Пэнсона-Шарло, к элитам затруднен доступ; на такие исследования редко когда бывает социальный оплаченный заказ, если гранты и выдаются, то для изучения элитных групп в целях более эффективного управления ими. Исследования чреваты также тем, что раскрывают механизмы власти и ее воспроизводства, вследствие чего работа ученого воспринимается властью как деятельность «шпиона» со всеми вытекающими из этого последствиями. Кроме того, как пишет Т. Б. Щепанская, у ученого будет проигрышной позиция в случае конфликта интерпретаций[27].

Н. Н. Крадин также пишет о невозможности документальной фиксации явления, утверждая, что в этом вопросе социологические опросы не могут адекватно отразить существующую ситуацию. Он считает, что прямая постановка столь щекотливого вопроса («Предпочитаете ли Вы, чтобы руководитель был Вашим родственником?» или «Если бы Вы были руководителем, то собрали бы вокруг себя своих родственников?») вызывает, как правило, однозначно отрицательный ответ[28]. Ш. Кадыров вовсе утверждает, что открыто демонстрировать клановую лояльность чуть ли не так же опасно, как афишировать членство в мафии[29].

Есть, правда, еще возможность формулировать вопросы не столь прямо, а просить дать общую оценку ситуации тех же представителей чиновничества, как это продемонстрировано в опросе М. Н. Афанасьева среди слушателей Российской Академии государственной службы весной 1995 года[30]. Было опрошено 128 управленцев, работающих на главных, ведущих, старших и младших должностях в органах государственной власти и управления 30 регионов, а также в федеральных государственных органах. Среди прочего, участникам опроса было предложено оценить, насколько распространены в управленческой среде следующие неформальные отношения: семейно-родственные связи, земляческие связи, связи однокашников (выпускников одного вуза), отношения личной преданности и покровительства. Ответы показали, что неформальные связи в аппарате весьма распространены. При этом прослеживается такая особенность: чем больше стаж работы служащих, с тем большей уверенностью и определенностью они говорят о распространенности подобных отношений. Судя по оценкам опрошенных, пишет М. Н. Афанасьев, семейно-родственные связи распространены несколько меньше, чаще встречаются связи земляков и однокашников. Но самыми распространенными и актуальными являются отношения личной преданности и покровительства, которые прямо-таки пронизывают аппарат.

Такие признания однако фиксируют лишь общую тенденцию, не проясняя сути проблемы на местах. В регионах клановая солидарность, особенно связывающая властные структуры сверху донизу, не позволит добыть прямые доказательства ее существования в политике, ни письменные, ни устные. Представить себе ситуацию не сложно. Сторонний интервьюер подходит к начальнику, облеченному полномочиями кадровых назначений, с вопросом «Почему тот или иной человек получил определенную высокую должность?». В ответе прозвучит какая угодно причина (специальность назначенного, его стаж, опыт, квалификация, необходимые навыки и пр.), но только не признание родственной принадлежности человека к кому-то из вышестоящих или обмена должности на определенные услуги (лояльность, преданность, лжесвидетельство, молчание и пр.). Социальная практика будет предъявлять одно, а конкретные управленцы - совершенно другое.

В качестве примера можно привести ответ президента Республики Тыва (1992-2002 гг.), председателя правительства РТ (2002-2007 гг.) Ш. Д. Ооржака на вопрос журналиста: «Принимаете ли вы упреки в том, что окружили себя родственниками и земляками?» - «Могу здесь похвастать: в историю нашей республики я, наверное, войду как человек, который не по знакомству набрал кадры в правительство, а по профессиональному уровню»[31]. Несмотря на эти слова политика, правившего регионом в течение семнадцати лет, большинство политологов говорят о клане Ооржака и его противоборстве с другими кланами.

Также отрицает клановость и глава Республики Татарстан: «Покажите, где клан? Из этого клана есть кто-нибудь, кто достойно не служит Татарстану?», - искренне возмутился Минтимер Шаймиев в эфире радиостанции «Эхо Москвы» 30 марта 2005 г. Журналист газеты «Вечерняя Казань» так комментирует слова М. Шаймиева: «Конечно, в том, что сыновья Минтимера Шариповича его «не подводят, любят людей, эффективно работают», нет ничего плохого. Дай бог всем иметь таких же умных, энергичных, целеустремленных сыновей. Но есть ли у других возможность так же эффективно работать на благо республики? Клановость в том и заключается, что тот же Радик Минтимерович в считанные минуты может решить вопросы, на решение которых другие - не менее талантливые и энергичные - могут потратить годы и все равно ничего не решить»[32].

Лишь изредка можно встретить из уст официального лица признания наличия клановости. Такое признание пресс-секретаря А. Акаева К. Байялинова, например, цитирует Ж. Т. Тощенко: «Не секрет, что ответственные работники высшего ранга в основном приходят из того или иного родового клана»; «Это реальность. В нашей маленькой республике, куда ни повернись - всегда кто-то чей-то человек»[33].

Все это ограничивает возможности исследований высокостатусных групп. В свете сказанного, понятно, что для анализа проблемы клановости в политической жизни исследователям надо тщательно подбирать методы. В частности, как пишет Т. Б. Щепанская, политические тексты (мемуары, речи и пр.), отражающие позицию политических деятелей, следует рассматривать с точки зрения не их собственно содержания, а роли, которую они играют в политической коммуникации. То есть предметом анализа становится сам политический дискурс[34].

Исследователи также отдают предпочтение методам включенного наблюдения, интервьюирования. Такой подход использовала уже упоминавшаяся ранее американская исследовательница К. Коллинс, которая в середине 1990-ых годов три года вела полевые работы в Киргизии, Узбекистане, Таджикистане, интервьюировала жителей Казахстана и Туркмении. Это позволило ей зафиксировать много интересных тенденций и достаточно четко определить суть клановости во власти.

Т. Б. Щепанская предлагает относиться к данным методам с большой осторожностью, так как они порождают проблемы этического и методологического характера. Они касаются внутриполитических практик и отношений между политиками, публикация откровений может привести к определенным конфликтам, отразится на репутации и интервьюера, и исследователя, осложнит дальнейшее изучение групп. Потому автор предпочитает избегать прямого указания на имена своих информаторов, даже на организацию[35]. Такая практика присутствует и у других отечественных политологов, которые занимаются изучением политических элит и неформальных отношений между ними.

Здесь необходимо также сказать о таком аспекте, как положении исследователей «внешних» и «внутренних». Очевидно, что на проблемы закрытости, отсутствия информации жалуются «внешние» наблюдатели. Например, исследователь В. Хлюпин свой доклад «Казахстанская политическая элита: между модернизацией и трайбализмом» на Втором Всероссийском конгрессе политологов (г. Москва, 2000 г.) начал именно с исследовательской проблемы: «Любое азиатское общество, Казахстан здесь отнюдь не исключение, всегда считалось и действительно было достаточно закрытым. Стороннему наблюдателю редко когда удавалось проникнуть за кулисы официальной политики, докопаться до истины в завалах газетной и телевизионной информации. Механизм функционирования политической элиты, да и просто ее состав, относятся не просто к сфере государственных секретов, а скорее носят характер общественных «табу» - об этом не принято говорить, тем более с непосвященными».

Метод включенного наблюдения был бы более удобным для исследователей в самом изучаемом обществе из числа местных ученых-политологов - «внутренних» исследователей. Но надо сказать, что развитие в целом политологии в регионах весьма проблематично. Во-первых, как признают сами политологи, ни власть, ни население на местах не имеют интереса к развитию политологического знания, не верят по большому счету в политологию. Во-вторых, не хватает ресурсов, прежде всего кадровых. Политологами стала большая часть обществоведов, главным образом историки партии и научные коммунисты. Чаще всего они представляют в научных, образовательных учреждениях просто «балласт». В-третьих, качество научных исследований работающих политологов в регионах оставляет желать лучшего. В-четвертых, сильно проблематична самостоятельность, автономность исследований ученых, вписанных в имеющиеся социальные связи, в том числе и клановые. Вузовские, научные сообщества региона подконтрольны республиканским властям. Политологи вынуждены противостоять власти буквально по одиночке. Независимые работы могут тормозиться, даже пресекаться властью[36]. Редко кто выдерживает такое испытание, многие «ломаются».

Несмотря на эти проблемы, исследования все же проводятся, в том числе рядом независимых от политической конъюнктуры ученых из самих республик. Появились светлые перспективы для работы в тех регионах, где власть с номенклатурными «корнями» уходит и ее у руля сменяет новая генерация политиков.



* Работа выполнена при поддержке РФФИ, грант №08-06-90104-Мол_а

[1] См., например: Тишков В. А. Политическая антропология. М., 2000. С. 7-14; Крадин Н. И. Политическая антропология. М., 2004. С. 12-20.

[2] Крадин Н. И. Политическая антропология. С. 14.

[3] Бочаров В. В. Политическая антропология // Антропология власти. Хрестоматия по политической антропологии. В 2 т. / Сост. и отв. ред. В. В. Бочаров. Т. 1. Власть в антропологическом дискурсе. СПб, 2006. С. 29.

[4] Weatherford J. Tribes on the Hill. New York, 1981.

[5] Бочаров В. В. Политическая антропология... С. 37-42.

[6] Бочаров В. В. Политическая антропология... С. 40-41.

[7] Кадыров Ш. Туркменистан: институт президентства в клановом постколониальном обществе. // Евразия. Люди и мифы. М., 2003. С. 347.

[8] Collins K. The logic of clan politics. Evidence from the Central Asian trajectories // World politics. Princeton, 2004. Vol. 56, №2. P.231/

[9] Штомпка П. Социология. Анализ современного общества. М., 2005. С. 213.

[10] Хейвуд Э. Политология. М., 2005. С. 335.

[11] Цит. по: Тишков В. А. Политическая антропология. С. 303.

[12] Крадин Н. Н. Элементы традиционной власти в постсоветской политической культуре: антропологический подход. См.: http://www.analitika.org/­article.php?story=20060418094213324

[13] Воскресенский А. Д. Политические системы и модели демократии на Востоке. М., 2007. С. 23.

[14] Масанов Н. Казахская политическая и интеллектуальная элита: клановая принадлежность и внутриэтническое единство // Евразия. Люди и мифы. М., 2003. С. 365.

[15] Крадин Н. Н. Элементы традиционной власти в постсоветской политической культуре: антропологический подход. См.: http://www.analitika.org/­article.php?­story­=20060418094213324

[16] Крадин Н. Н. Элементы традиционной власти в постсоветской политической культуре: антропологический подход. См.: http://www.analitika.org/­article.­php?­story=20060418094213324

[17] Лобачева Н. П. Социальные институты древности в жизни современной семьи народов Средней Азии // Семья. Традиции и современность. М., 1990. С. 27.

[18] Там же. С. 47.

[19] Ташбаева Т. Х., Савуров М. Д. Новое и традиционное в быту сельской семьи узбеков. Ташкент, 1989.

[20] Гучинова Э. Постсоветская Элиста: власть, бизнес и красота. СПб., 2003. С. 22.

[21] Крадин Н. Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 225.

[22] Там же. С. 225-226.

[23] Амоголонова Д. Д., Елаева И. Э., Скрынникова Т. Д. Бурятская этничность в контексте социокультурной модернизации (постсоветский период). Ответственный редактор Т. Д. Скрынникова. Иркутск, 2005. http://mion.isu.ru/pub/buryat3/

[24] См.: Ouchi W.G. Aconceptual framework for the designe of organizational control mechanism // Management Siens, 25. 1979; Ouchi W. G. Theory: How American Business can meet Japanese Challenge. Reading, 1981.

[25] По: Липсет М. С., Ленц Г. С. Коррупция, культура и рынки // Культура имеет значение. Каким образом ценности способствуют общественному прогрессу. М., 2002. С. 159.

[26] Масанов Н. Э. Историческая типология государственных структур и проблема их преемственности (на примере государственно-потестарных структур казахского общества). // Этнические аспекты власти. СПб., 1995. С. 42.

[27] Щепанская Т. Б. Этнография политики как проблема // Антропология власти. Хрестоматия по политической антропологии. В 2 т. / Сост. и отв. ред. В. В. Бочаров. Т. 1. Власть в антропологическом дискурсе. СПб, 2006. С. 63-64.

[28] Крадин Н. Н. Элементы традиционной власти...

[29] Кадыров Ш. Туркменистан: институт президентства в клановом постколониальном обществе. // Евразия. Люди и мифы. М., 2003. С. 346.

[30] См.: Афанасьев М. Н. Клиентелизм и российская государственность. 2 изд., доп. М., 2000.

[31] См. интервью Ш. Д. Ооржака в кн.: Люди Центра Азии. Кызыл, 1998. С. 221.

[32] Б. Сидтиков. Шаймиев сегодня - это Брежнев вчера. // Вечерняя Казань. http://­www.regi-ons.ru/news/1777088

[33] Тощенко Ж. Т. Этнократия. История и современность. С. 97.

[34] Щепанская Т. Б. Этнография политики как проблема... С. 67-68.

[35] Там же.

[36] Ковалев В. А. Вопросы без ответов - ответы без вопросов (о некоторых последствиях учреждения политологии в России: региональный аспект) // Политология в российских регионах. 1991-2000. Сб. материалов. М., 2001. С. 15-25.