Вал. А. Луков, Вл. А. Луков: Единая наука о человеке: потенции и препятствия

 

Единая наука о человеке:

потенции и препятствия

Вал. А. Луков,

проректор по научной и издательской работе - директор

Института фундаментальных и прикладных исследований

Московского гуманитарного университета,

 доктор философских наук, профессор,

заслуженный деятель науки РФ,

академик Международной академии наук

Вл. А. Луков,

директор Центра теории и истории культуры ИФПИ

Московского гуманитарного университета,

 доктор филологических наук, профессор,

заслуженный деятель науки РФ,

академик Международной академии наук

 

Проблему единой науки о человеке с момента институционализации комплексных исследований человека в организационных формах (а именно создания Института человека РАН в 1991 г.) можно считать узаконенной не в собственно философском, а в междисциплинарном дискурсе. Но в начале был именно философский дискурс, и в современном осмыслении проблемы вряд ли это стоит не учитывать.

Этот философский дискурс имеет давние корни. Их можно обнаруживать в античности. Упоминаемое в «Кратиле» Платона утверждение Протагора «Мера всех вещей есть человек» вполне может служить здесь исходной точкой (в европейски ориентированном представлении о философии). При этом Секст Эмпирик дает трактовку этому положению как введение Протагором принципа относительности (мера в этом случае выступает как критерий, вещами же при знаются дела - то, что делается; человек выступает как критерий всех дел - существующих и не существующих. В итоге принимается то, что является каждому отдельному человеку[1]).

В прямом приложении к обсуждаемой теме единая наука о человеке заявлена в известном наброске А. де Сен-Симона «Очерк науки о человеке», написанном в 1813 г., но опубликованном только в 1859 г., когда энтузиазм целостности человека, свойственный  Эпохе Просвещения был  уже преодолен аналитизмом формировавшегося корпуса гуманитарных наук, разделенных по объекту, предмету и методу. Идея же Сен-Симона состояла в создании науки о человеке как интегративной науки на базе физики, выступавшей в то время своего рода культурным образцом научности и понимавшейся очень широко: «Наилучшее применение, которое мы могли бы дать в настоящее время своим умственным силам, - писал французский философ и фактически первый социолог, - это: 1) сообщить науке о человеке позитивный характер, основывая ее на наблюдениях и разрабатывая методом, употребляемым в других областях физики; 2) ввести науку о человеке (построенную таким образом на физиологических знаниях) в народное образование и сделать ее главным предметом преподавания»[2]. Можно сказать, что спустя 150 лет после опубликования этой программы действий она снова более чем актуальна ( в том числе и в плане развертывания образовательной революции - приведения образовательных систем в соответствие с потребностями, вызовами и рисками XXI века).

Но сегодня этих светлых идей для обоснования единой науки о человеке недостаточно в силу стремительного развития гуманитарных наук и утери границ между ними - тех, что были столь оберегаемы в XIX - первой половине ХХ века. О новом уровне обоснования проблемы свидетельствуют последние исследования Института человека РАН, преобразованного в отдел комплексных проблем изучения человека Института философии РАН[3]. В духе этих обоснований рассмотрим некоторые существенные потенциалы и препятствия для формирования единой науки о человеке.

 

От мультидисциплинарности к междисциплинарности

 

Первое препятствие, которое приходится преодолевать при формировании единой науки о человеке, - строение каркаса этой науки как, по всей видимости, метанауки в отношении комплекса наук, до сих пор обеспечивавших систематическое знание о человеке в его важных, но частных (применительно к целому, каковым здесь является человек) характеристиках. В чем здесь суть проблемы, покажем на материале становления единой науки о молодежи - принципиально сходном проекте с принципиально сходными потенциалами и препятствиями для их осуществления.

Теории молодежи со своего зарождения в начале ХХ века обладали признаком мультидисциплинарности. Книга Г. Стэнли Холла «Молодежь» (1904), которую можно характеризовать как первое системное изложение теории молодежи, имела в заглавии характерное уточнение: «ее психология и ее отношение к психологии, антропологии, социологии, сексу, преступности, религии и образованию»[4]. И другие ранние теории молодежи, например представленные в трудах К. Грооса «К психологии молодежи переходного возраста» (1912), Ш. Бюлер «Душевная жизнь юных» (1922), Э. Шпрангера «Психология юношеского возраста» (1924)[5], обладают этим же мультидисциплинарным свойством, даже если в названиях обозначена связь с одной наукой (чаще всего с психологией).

Надо еще добавить, что с самого начала теории молодежи выходили за пределы гуманитарных наук, авторы этих теорий нередко обращались к арсеналу биологии, медицинских наук. Эти обстоятельства в еще большей мере позволяют утверждать, что теории молодежи строятся на базе мультидисциплинарности. Собственно, сегодня это неоспариваемая точка зрения. Более того, именно мультидисциплинарность теорий молодежи породила сначала в 1970-е годы и повторно - в последние полтора десятилетия идею комплексной науки о молодежи - «ювенологию», «юнологию», «ювентологию».

Ювенологический проект, хоть и не является новым по замыслу, заслуживает первостепенного внимания среди новых тем, привнесенных в теоретическое осмысление молодежи самого последнего времени. С предложением начать дискуссию о создании ювенологии выступил в конце 1990-х годов И. М. Ильинский. Он выдвинул для обсуждения несколько тезисов, в том числе исходный: «Если человек - существо биосоциальное, то он должен изучаться как целое, в единстве его биологической и социальной сторон»[6].

Независимо от этого проекта получили развитие и другие концепции интегральной науки о молодежи, в частности «ювентология» В. В. Павловского[7], «ювенология» Е. Г. Слуцкого[8]. Появление таких интегральных проектов авторами связывается как с внешними (гео­политическими, экономическими, соци­альными), так и внутренними (внутринаучными) факторами. В рамках интеграции современного гуманитарного знания такая позиция естественна, и ее нет необходимости слишком упорно доказывать. В чем же трудность? Почему при очевидной мультидисциплинарности молодежных исследований идея ювенологии не становится общепризнанной? Для этого, по всей видимости, есть несколько оснований. В первую очередь следует учитывать, что к молодежной проблематике исследователи приходят, получив профессиональную подготовку в давно сложившейся системе специальностей, где границы между науками сохраняются. Разумеется, имеет значение и фактор обособления и конкуренции научных школ и направлений. Связь признания научных парадигм с отношениями в научных сообществах, как показал еще Т. Кун, существенна. Тем более заметны ее проявления в пограничных областях научного знания. В исследованиях молодежной проблематики этот фактор давно проявляется и заметно влияет на взаимооценки или игнорирование научного творчества «чужих» коллективов и отдельных ученых.

Все же главная проблема - не в этом. Хотя полезность  перехода к интеграции молодежных исследований на междисциплинарной основе очевидна, реализовать проект интегральной науки о молодежи оказывается крайне сложно. Во-первых, мультидисциплинарность и междисциплинарность - не одной и то же. Мультидисциплинарность не предполагает, а междисциплинарность - предполагает единство исследовательского процесса, когда на границах между  взаимодействующими науками возникают интерфейсы - своего рода интеллектуальные мосты, позволяющие установившиеся границы между научными системами сделать прозрачными и этим повлиять не только на многогранное рассмотрение комплексного объекта исследования (в данном случае молодежь), но и определить пути интеграции наук как таковых. Когда в ювенологических коллективных монографиях о молодежи медик пишет о проблемах здоровья молодежи (называя его «ювенальное здоровье»), криминолог - о проблемах предупреждения подростковой преступности (называя это «ювенальной криминологией»), статистик - о «ювенальной статистике» и т. д., то это исследование можно признать мультидисциплинарным, но не междисциплинарным. Если же нет явного преимущества в исследовании сложного объекта, которое может возникнуть на стыке наук, если мы имеем лишь скоординированную по определенному плану работу специалистов каждого в своей области, то нет серьезного основания отказываться от сложившейся системы наук в пользу ювенологии (как и феминологии, гендерологии, геронтологии и т. д.). Тем более что в интегральной функции применительно к молодежной проблематике сегодня может выступить любая из социальных наук, не связанных, как это было в начале ХХ века, жесткими границами по объекту, предмету и методу исследования. А это значит, что функции интегральной науки о молодежи могут выполнять социология (социология молодежи), социальная психология (психология молодежи) и т. д.

Здесь требуется уточнение. Когда говорится о комплексности, междисциплинарности изучения молодежи, не всегда учитывается, что в комплексе наук, даже гуманитарных, в предметную область которых входит молодежная проблематика, те или иные науки представлены неравнозначно. Этому есть, по крайней мере, две причины.

Первая - следует различать проблематику молодости и проблематику молодежи, хотя нередко кажется, что между этими понятиями нет существенной дистанции и речь идет об одном и том же. Действительно, молодежь выделяется из других общностей людей именно на том основании, что ее характеризует молодость и именно это обстоятельство позволяет строить междисциплинарность молодежных исследований с внедрением в области биологии и общей и возрастной психологии. Тем не менее, предмет исследования при обращении к тематике молодости и тематике молодежи совпадает лишь частично. Молодость - свойство индивида на определенной жизненной стадии, в каком-то смысле - также и некоторого сообщества, например организации, но здесь это скорее метафора. Молодежь - совокупность людей определенного возраста и соответствующего социального статуса; выделение этой группы и отношение к ней в обществе связано с культурными традициями и актуальной ситуацией (экономической, политической, социальной и т. д.). Согласно этому теории молодежи, а значит - и молодежные исследования, в большей мере формируются на теоретической платформе одних наук и в меньшей - других.

Вторая причина - разная степень необходимости теоретического оформления молодежных исследований в различных науках. Историки, например, создали немало работ по молодежной проблематике, но для исторического исследования теория молодежи как таковая не слишком нужна. Большее значение имеет теоретическое обоснование отдельных аспектов коллективного исторического действия, связанных с молодежью (например, молодежное движение, молодежная политика). Специфически рассматривает молодежный фактор демография, там само представление о молодежи, молодежном возрасте существенно расходится с видением социологии и психологии. В известной мере теории молодежи дистанцированы и от педагогики, хотя, возможно, это не характеристика науки, а черта нынешнего поколения педагогов-ученых (в современных теориях молодежи, в частности, нельзя игнорировать теоретические идеи А. Дистервега, А. С. Макаренко, Я. Корчака, педологические работы Л. С. Выготского, П. П. Блонского и др.[9]).

В итоге можно утверждать, что междисциплинарность применительно к теориям молодежи имеет определенные границы. Эти границы задаются по преимуществу теоретико-методологическим арсеналом социальной философии, социологии, социальной психологии, культурологии, антропологии, биологии. Другие науки в значительно меньшей степени включены в междисциплинарный комплекс наук о молодежи.

То, что попытки сторонников создания ювенологии (ювентологии, юнологии и т. д.) не оказались удачными именно в обеспечении нового знания на ниве междисциплинарности, не должны рассматриваться как порочность теоретического замысла интегральной науки о молодежи. Это скорее результат тех сложностей, с которыми столкнулась сегодня мировая наука при изучении комплексных объектов. Комплексность, эмерджентные свойства, самоорганизация социальных объектов сегодня не может рассматриваться вне связи или вне аналогии с процессами в живой и неживой природе, ставшими предметом новейших исследований и озадачивших научный мир проблемами, подобными тем, что приходилось решать век назад во времена открытия структуры атома и радиации.

Вполне вероятно, что поиск комплексности отечественным ювенолагам видится не там, где ее раскрытие способно двинуть вперед теории молодежи. Сегодня, разумеется, актуально и то понимание комплексности, которое предопределено мультидисциплинарностью молодежных исследований. Но переход от нее к междисциплинарности вряд ли удастся построить на соединении исследовательских стратегий и методов. По видимости это просто, тем более что многие науки давно используют одни и те же методы в различных их модификациях, например, метод опроса. Но даже с учетом этой совместимости методов задача междисциплинарного исследования нетривиальна и на практике может быть осуществлено исключительно через определенные качества отдельных ученых. Иными словами, междисциплинарность представляет в этом случае не столько научную технологию, сколько искусство отдельных многосторонних личностей. Но главное даже не в этом. Комплексность общественных объектов и социальных процессов сегодня справедливо видеть не в том, что их следует комплексно рассматривать, а в том, что их эмерджентные свойства (те, которые приобретаются только в рамках соответствующей системы, а не являются свойствами элементов этой системы) надо сначала выявить не там, где их ищут в простых системах. Дж. Урри, например, говоря о не­стабильности комплексных систем, обозначает следующие их особенности: (а) события и элементы влияют друг на друга; (б) малые причины порождают большие следст­вия; (в) в период транс­формации систем изменения могут быть катастрофическими[10]. Возможно, этот перечень не закрыт тремя названными характеристиками, но и он достаточен, чтобы увидеть перспективные темы молодежных исследований, которые, к сожалению, пока не вызывают серьезного внимания у теоретиков ювенологии.

Очевидно, что эмерджентные свойства социальных объектов находить трудно, и специфика эмерджентности в обществе в том и состоит, что новые явления возникают как бы ниоткуда или с той стороны, с которой их не ожидали. В таком ключе проблемы теории молодежи в ювенологических исследованиях вообще на рассматриваются, между тем укрепление интегральной науки о молодежи было бы возможно, если комплексный подход к молодежи означал бы изучение того, что возникает на совмещении двух систем нестабильности: одной - идущей от нарастания неопределенности в обществе, другой - вытекающей из специфики молодежи как группы с переходным (и непременно утрачиваемым) социальным статусом. В итоге мы получаем объект со свойствами эмерджентности, а значит с неясными границами и слабой предсказуемостью свойств и поведения. Но если бы ювенология смогла бы дать теорию и выработала способы исследования такого рода объекта, она не только реализовала свою цель, но и существенно продвинула вперед все гуманитарное познание.

 

Устранение события

 

Второе препятствие для построения единой науки о человеке, на которое хотелось бы обратить внимание в теоретико-методологическом плане, составляет особое состояние объекта, в котором константность и определенность его свойств могут быть установлены лишь на уровне высокой абстракции, в то время как реальность дает бесконечную смену состояний и форм. В этом плане само выделение человека как объекта единой науки оказывается спорным, поскольку его неотрывность от среды жизнедеятельности означает пределы теоретического отделения человека от мира человека - предметного и символического. Эти пределы могут быть как относительно небольшое число постулатов, выполняющих функцию точки отсчета, но малосодержательных в исследованиях реальности, где сущность человека не должна рассматриваться как абстракт, присущий отдельному индивиду (как прозорливо замечал молодой К. Маркс, добавляя, что эта сущность в своей действительности «есть совокупность всех общественных отношений»[11]).

Между абстрактной идеей человека и реальным миром, частью которого является человек и только в нем возможна его жизнь, а следовательно, и наука, его постигающая, оказывается некое пространство, которое важно осмыслить в пределах самой такой единой науки о человеке. Ставящая задачу изучать человека как целостность, такая наука должна признать, что свойство целостности принадлежит не человеку как таковому (хотя есть аспекты его целостности и в этом плане, о чем пойдет речь ниже), а человеку вместе с его жизненным миром. Трактовка жизненного мира может быть широкой (как у Ю. Хабермаса), может быть узкой в духе символического интеракционизма, но в любом случае это та среда, взаимодействие с которой и обеспечивает жизнеспособность человека.

Если же это так, то в единой науке о человеке мы, по словам Мишеля Фуко, «можем иметь дело только с общностью рассеянных событий»[12]. Из этой очевидной слабости (в плане теории) следует извлечь и вполне конструктивные для разработки единой науки о человеке положения.

Событие как понятие не утвердилось в системе основных категорий гуманитарных наук, хотя некоторые авторы придают ему основополагающую роль в структурировании общества[13]. Философский смысл понятия «событие» в последнее время все более отделяется от того, которое свойственно бытовой речи. Не случайно в философской литературе часто встречается особое написание самого слова - «со-бытие», что подчеркивает снятие повседневной семантики слова и придания каждой из его частей автономного значения. В этом контексте событие есть «бытие» в той его части, которая фиксирует постоянство субъект-субъектных отношений. Из философского размышления о событии как со-бытии вытекает важный для теоретической трактовки понятия аспект соединения в нечто новое каких-то существований, которое не является их простой суммой. Это новое обладает целостностью и определенностью, т. е. как раз теми характеристиками, которые важны для differentiatia specifica человека. Заметим - человека в, так сказать, коконе событий.

В нашей трактовке событие представляет собой любую социальную связь в ее конкретной форме, т. е. возникшую в силу стечения определенных обстоятельств в определенное время и в определенном месте. В этом значении событие утрачивает атрибут экстраординарности, оно не обязательно - поворотный момент в судьбе. Повседневность может быть заполнена событиями, ее даже можно представить как череду событий, но именно тогда, когда мы перестаем видеть в событии момент напряжения высших качеств человека, общества, пик борьбы добра и зла.

Разумеется, применительно к событию как повседневному явлению актуален вопрос его границ. Всемирно-исторические события обычно определены датами начала и конца, но событийность бытовую сложнее выделить из потока жизни, где множество событий разворачиваются параллельно, перетекают одно в другое, субъективно воспринимаются как разные события. Эмпирически вопрос может решаться по аналогии с тем, как его решил Ирвинг Гофман, разрабатывая теорию фреймов. Он обратил внимание на то, что смотрящие на одни и те же события каждый со своей точки зрения используют разное расстояние и разную глубину зрения, что делает практически невозможным какое-то объективное вычленение события на основе солидарной оценки его участников. Потому он предложил довольно простой путь, закрепив его в термине «отрезок» (strip). Этим термином он обозначает «произвольно выделенную последовательность реальных или фиктивных событий, представленных с точки зрения тех, кто субъективно заинтересован в них участвовать», или иначе «любую совокупность событий (независимо от их реальности), которая может стать исходной точкой анализа»[14].

Выделение событий как «отрезков» технологично в том смысле, что решает задачу установления в исследовании определенных временных и пространственных границ, но нередко этого недостаточно, поскольку остается вопрос о границах, которые имеют для субъекта смыслы, реализованные через события. Вот почему событийный пласт в человеческом сознании оказывается столь индивидуализирован и представлен, собственно, не отрезками на жизненном пути, а время от времени актуализирующимися доминантами, при каждом появлении (воспоминании о событии) трансформирующими конфигурацию события и его кумулятивную оценку с учетом нарастающего запаса жизненных впечатлений, приобретенных в новых событиях.

От события мы отличаем ситуацию, которую трактуем как модель события, его конструкцию. Здесь возникает возможность разделить повторяемое и уникальное в событии: повторяется не событие, а ситуация.

Для единой науке о человеке существенно, что событие возникает и существует как целостность. Это своего рода перекресток множества факторов и условий, образующих на некоторое время и в некоторой локальной ограниченности относительно устойчивый комплекс, обладающий некоторыми атрибутивными качествами, что позволяет отделить данное событие от других и присвоить ему имя.

Но для теории такая целостность оказывается не преимуществом (как средство обоснования целостности человека), а препятствием, поскольку именно целостность делает неустранимым внечеловеческие обстоятельства, сплавившиеся с человеческими в горниле события. Возникает необходимость освободиться от пут события для его осмысления в связи с концепцией человека.

Каков здесь возможный путь? Его подсказывает феноменология освобождения от событийности результатов человеческого творчества. Из примера, который мы приведем ниже, ясны смысл и динамика этого процесса.

Событийная сторона рождения музыкального шедевра - песни Э. Де Куртиса «Вернись в Соренто» выглядит следующим образом. В 1902 г. государственный чиновник проезжал по случаю через маленький неаполитанский городок Соренто, и жители попытались воспользоваться этим обстоятельством, чтобы в Соренто появилось почтовое отделение. Чиновнику были оказаны беспрецедентные знаки внимания, и одним из них стала посвященная ему песня «Вернись в Соренто» Де Куртиса, смысл которой и был в мольбе вернуться в город с почтой, обращенной к чиновнику. Тот был растроган приемом горожан и действительно добился учреждения почты в Соренто. Как и многие другие выдающиеся достижения в сфере искусства, науки, литературы, любой другой творческой деятельности, песня «Вернись в Соренто» утеряла всякую связь с событием, давшим импульс ее созданию. История эта напрочь забыта, никак не ассоциируется с произведением, рассказывается скорее как музыкальный анекдот. Но это вовсе не значит, что шедевр теряет атрибуты случайности. Он продолжает нести в себе все черты случая, но освобождается от породившего его события.

В плане единой науки о человеке это модель освобождения от события и в плане проблемы целостности. Мы уже обращали внимание на то, что событие характеризуется целостностью, поэтому его разделение на факторы, имеющие человеческие смыслы и не имеющие их, - это сокрушительный удар по целому. Между тем, шедевр - тоже целостность, он также неразделим. Но несущественные для шедевра обстоятельства оказываются как бы увядшими, отошедшими на задний план вплоть до полного исчезновения.

Исчезновения - в каком смысле? Здесь и появляется вопрос, ключевой для единой науки о человеке. А именно - какова ментальная конструкция, позволяющая установить основания для ее успешного формирования?

 

Единая наука о человеке и тезаурусы

 

Тезаурус - форма существования гуманитарного знания, он в слове и образе воспроизводит часть действительности, освоенную социальным субъектом (индивидом, группой). Определение тезауруса своим семантическим ядром имеет представление о некотором запасе, накоплении, богатстве. В образной форме такого рода характеристики часто даются невещественным ценностям: говорят о сокровищнице языка, о богатстве знаний, о накоплении жизненного опыта и т. п. Но из этого не следует, что для обозначения богатства информации недостаточны понятия объема, меры, ресурсов и нужно особое понятие с несколько неясным значением сокровища.

Назначение понятия «тезаурус» в понятийной системе гуманитарных наук выявляется тогда, когда необходимо отразить полноту некоторого знания (информации), существенного для некого субъекта по какому-либо основанию. Здесь сочетаются две важнейшие характеристики понятия: первая оставляет в тени, на периферии мыслительного акта измеряемые признаки информации (объем, мера) и обозначает лишь то, что информация полна, т. е. по каким-то соображениям признана достаточной для каких-то целей. Полнота, таким образом, является здесь не количественной, а качественной характеристикой. Обобщенное понимание тезауруса предполагает, что не имеет значения, какими способами измеряется полнота знания, освоенного субъектом, важно лишь то, что ее наличие составляет атрибут тезауруса.

Вторая характеристика находится в зоне ценностей и ценностных ориентаций. Существенность того знания, которое составляет тезаурус, предопределена субъектом - его целями, потребностями, интересами, установками. В целом можно сказать, что там, где о знании может быть как необходимый сформулирован тезис относительно его (знания) полноты и существенности для субъекта, мы имеем дело с какими-либо тезаурусами.

Общей для понятия «тезаурус» в различных сферах гуманитарного знания может быть признана также такая характеристика, как систематичность. Разумеется, тезаурус, как и любой объект действительности, может быть представлен в виде системы. Но когда мы говорим о систематичности как его свойстве, то имеем в виду нечто другое. Тезаурус систематичен в том смысле, что самую разнообразную информацию подвергает систематизации по какому-то определенному основанию, выстраивая иерархическую структуру знания. Он систематичен в том смысле, что систематизировать информацию - и есть его важнейшая задача. Весь вопрос, в каком направлении происходит эта систематизация. Здесь специфика тезауруса проявляется наиболее ярко: систематизация данных в тезаурусе строится не от общего к частному, а от своего к чужому. Свое выступает заместителем общего. Реальное общее встраивается в виртуальное свое, занимая в структуре тезауруса место частного. Все новое для того, чтобы занять определенное место в тезаурусе, должно быть в той или иной мере освоено (буквально: сделано своим). В этом отличие тезаурусной иерархии знаний от структуры научного знания[15].

Но различие структуры в вопросе, который мы сейчас рассматриваем, не составляет препятствия для того, чтобы осмыслить единую науку о человеке тезаурусно, т. е. придавая такой метанауке свойства субъектной организации гуманитарного знания. Следует учитывать, что смена основания научной системы на свойственную тезаурусу в данном случае совершенно логична: при изучении человека как целостного феномена невозможно игнорировать того, что его сознание построено как тезаурусная система, основное назначение которой - ориентировать человека в окружающей среде и обеспечивать таким образом его жизнеспособность. Тезаурус и выражает ту сторону всякого знания, освоенного субъектом, которая состоит в его (знания) способности применяться субъектом для того, чтобы наилучшим образом сориентироваться в окружающем мире как на уровне повседневности частной жизни отдельного человека, так и на уровне великих событий мировой истории. Такая ориентация вовсе не сводится к адаптационной стратегии. Напротив, важными механизмами ориентации являются творчество, эксперимент, дестандартизация. Творческое начало в тезаурусах представлено неравномерно, но оно - непременный компонент конструирования реальности и разрешения конкретных ситуаций.

В силу концептного характера исходного понятия данной метанауки (человек в любом тезаурусе - один из основных концептов, т. е. выражаемое в знаке сращение смысла и чувственного восприятия, внутреннего образа; концепт связывается с другими концептами не только логическим, но и ценностным отношением) сама она получает смысл чего-то более по уровню обобщения высокого, чем антропология, психология, социология и т. д., в том числе и вместе взятые, в том случае, если обладает ориентацией на ту реальность, в которой человек живет и которую он в своем сознании конструирует. Эта конструкция в конкретных случаях может выступать как субъективная (с приданием этому слову и уничижительного оттенка - как волюнтаристская, объективно не обоснованная и т. д.), но в принципиальном измерении она выражает свойства субъектности человека - его способности активно воздействовать на окружающий его мир, взаимодействовать с ним, развиваться в нем, находить в нем свое призвание и счастье.



[1] Антология мировой философии : в 4 т. М. : Мысль, 1969. Т. 1. Ч. 1. С. 316.

[2] Утопический социализм : хрестоматия. М., 1982. С. 218.

[3] См: Юдин Б. Г. и др. Многомерный образ человека : На пути к созданию единой науки о человек. М. : Прогресс-Традиция, 2007.

[4] .См.: Stanly Hall G. Adolescence: Its psychology and its relation to psychology, anthropology, sociology, sex, crime, religion and education. N. Y.: D. Appleton and Company, 1904. Vol. 1-2.

[5] См.: Groos K. Zur Psychologie der reifenden Jugend. S. l., 1912; Bühler Ch. Das Seelenleben des Jugendlichen. Jena: Fischer, 1927; Spranger E. Psychologie der Jugendalters. 25. Aufl. Heidelberg: Quelle & Meyer, 1957. 

[6] См.: Ильинский И. М. Молодежь и молодежная политика. М.: Голос, 2001. С. 674.

[7] См.: Павловский В. В. Ювентология : Проект интегративной науки о молодежи. М. : Акад. проект, 2001.

[8] См.: Слуцкий Е. Г. Основы ювенологии и ювенальной политики: история становления, проблемы и перспективы. СПб., 2000; Основы ювенологии : Опыт комплексного междисциплинарного исследования / науч. ред. Е. Г. Слуцкий. 2-е изд., испр. и доп. СПб. : БИС-принт, 2002; Словарь по ювенологии: 300 терминов / под общ. ред. Е. Г. Слуцкого, И. В. Скомарцевой. СПб.: БИС-принт, 2002; Ювенология и ювенальная политика в XXI веке : Опыт комплексного междисциплинарного исследования / под ред. Е. Г. Слуцкого. СПб. : Знание, ИВЭСЭП, 2004.

[9] Подробнее об этом см.: Луков Вл. А., Луков Вал. А., Ковалева А. И. Уроки Макаренко. М. : Издат. дом «Ключ С», 2006; Луков Вал. А. Воспитание и глобализация : Проблемы социологии воспитания. М. : Флинта; Наука, 2007.

[10] См.: Urry J. The complexities of the global // Theory, culture and society. 2005. Vol. 22, N 5. P. 235-254.

[11] Маркс К. Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. М. : Госполитиздат, 1955. С. 3.

[12] Фуко М. Археология знания : пер. с фр. Киев : Ника-Центр, 1996. С. 24.

[13] Такова, например, позиция польского социолога П. Штомпки, который социальную реальность характеризует через единство структур (обстоятельств действия) и акторов (субъектов), организующее и конструирующее социальные события. По Штомпке, социальные события и практики и следует рассматривать как компоненты, из которых строится общество в современных условиях. Следовательно, именно социальные события и практики выступают исходными единицами его анализа (Sztompka P. Society and Action: The Theory of Social Becoming. Cambridge: Polity Press ; Univ. of Chicago Press, 1991. P. 273-274).

[14] Гофман И. Анализ фреймов: Эссе об организации повседневного опыта. М. : ИС РАН, 2003. С. 71.

[15] См.: Луков Вал. А., Луков Вл. А. Тезаурусы : Субъектная организация гуманитарного знания. М. : Изд-во Нц. ин-та бизнеса, 2008. С. 63-67.