Элита России в прошлом и настоящем: Социально-исторические и психологические аспекты

 

Выступления преподавателей кафедры истории МосГУ на научной конференции

Элита России в прошлом и настоящем:

Социально-исторические и психологические аспекты

(июнь 2010 г.)

А.А. Королев,

заслуженный деятель науки РФ,

доктор исторических наук, профессор,

профессор кафедры истории МосГУ

Элиты России через призму исторической психологии

 

         «Государство погибает тогда, когда оно перестает отличать своих хороших граждан от дурных»

                                                                                     Антисфен

 

         Арнольд Тойнби утверждал, когда общество идет за элитой, оно развивается, когда элита идет за обществом, оно деградирует. Английский ученый исходил из идеального представления об этой когорте общества, а именно: элита - это выдающиеся по профессиональным качествам, высокоморальные люди, которые имеют право вести людей за собой. Но жизнь значительно сложнее сложившихся дефениций: может сложится ситуация (а она в России сложилась), когда властная элита, как взбесившийся человек, ведет общество, руководствуясь своими зоологическими запросами, обслуживая интересы олигархического режима. Как замечает профессор Лайтман, человек на 90% эгоист и на 10% альтруист.[1] И чтобы не было «войны всех против всех» общество находит соответствующие сдержки, с помощью воспитания и социализирующих средств нивелирует сверхэгоистические притязания и инстинкты граждан.

         Вообще-то говоря, проблема элиты - это проблема комплексная социокультурного, социоментального знания. Конечно, в большей степени в изучении элит преуспели политологи, в меньшей - социологи. Выделилось целое направление политической науки - элитология. Благо в её запасе - солидное наследие итальянской школы политической социологии. Основатели теории элиты (элитизма) В. Парето, Г. Моска, Р. Михельс озаботились вопросом: кто может взять на себя миссию управлять массами. В современной западной политологии обычно считают, что впервые элита как правящая группа в обществе рассматривается в работах итальянского мыслителя Н. Макиавелли.[2] Среди отечественных политологов, продвинувших исследование элит, следует назвать профессоров Г.К. Ашина и О.В. Гаман-Голутвину и др.3

         Представители других социогуманитарных наук тему элит осваивают робко. Хотя, если сравнивать психологов и историков, то у психологов успехов больше. Они провели несколько специальных конференций. Что характерно, инициатором здесь выступает Астрахань. В 2009г. успешно защитила докторскую диссертацию по теоретическим и методологическим проблемам психологии элит Н.Б. Карабущенко[3]. Через призму политической психологии рассматривает проблему современной элиты профессор Е.Б. Шестопал и возглавляемая ею кафедра в МГУ.[4]

         Историки осваивают жанры политического, отчасти психологического портрета выдающихся исторических деятелей. В ряде случаев делают психологическую прорисовку деяний великих, пытаются их мотивировать, как сказали бы философы, и психологи, дают бихеоверистскую трактовку жизни и деятельности знаменитостей.

         В чем же главная задача данной конференции, которая проводится по гранту Российского гуманитарного научного фонда? Прежде всего, рассмотреть проблемы зарождения, становления и функционирования элит России в прошлом и настоящем через призму исторической и социальной психологии.

         Директор Института психологии РАН чл.-корр. РАН и РАО А.Л. Журавлев в интервью журналу МосГУ «Знание. Понимание. Умение» при рассмотрении актуальных проблем психологии выделил становление исторической психологии. Он говорил: «... интенсивно будет развиваться, казалось бы, тоже достаточно известная и традиционная, но тоже пока осмысленная главным образом на теоретическом уровне историческая психология... Я придаю этому большое значение...потому, что здесь - актуальное направление, потому, что здесь - перспектива».[5] Весьма характерно, что «естественники» в лице Г. Малинецкого, зам. директора Института прикладной математики РАН, придерживается аналогичной точки зрения. Опираясь на знания исторической психологии, ученые этого института моделируют будущие исторические процессы.

         Примечательно, что историческая психология - нарождающаяся отрасль научного знания. Она чувствует на себе горячее дыхание и крепкие объятия таких дисциплин, как психология и история, разумеется, также социологии и политологии.

         Зарождение и становление исторической психологии (постепенно она отграничивает свой предмет, вырабатывает свой, и приспосабливает партийный аппарат других наук) отражает двуединый процесс: дифференциацию и интеграцию научных знаний. По верному наблюдению А.Л. Журавлева, которое он озвучил на заседании круглого стола психологов и историков «Предмет, структура и методы исторической психологии» в МосГУ, историческую психологию можно рассматривать в широком и узком смыслах. «В узком и более конкретном смысле,- отмечал известный психолог,- она является отраслью психологической науки, специально изучающей исторические детерминанты психологии человека, психологические закономерности его взаимодействия с социальной средой, погруженной в историю и культуру общества. В широком смысле историческая психология изучает психологию человека исторического, включая и современного человека, и тем самым она становится специальной отраслью исторической науки, то есть существует общее и специфическое в широком и узком смыслах познания предмета современной исторической психологии.»[6]

         Несколько слов о предмете исторической психологии. Историческая психология - это интегральная отрасль гуманитарного знания, которая изучает психический мир человека исторического, который, по словам Ж.П. Сартра, «постоянно определяет себя своей собственной практикой через претерпеваемые или вызываемые изменения и их интериоризацию с последующим превосхождением самих интериозированных отношений.»[7]

         Историческая психология изучает эволюцию умонастроений и поведения людей, нравов, обычаев и традиций людей (человека) в историческом времени и пространстве. Единство времени и пространства образует так называемый хронотип. На хронотипах зиждется исторический процесс. Эти фундаментальные категории дают нам возможность постичь бытие. А ведь, по словам А. Швейцера, «мировоззрение в конечном счете означает для нас поиск духовного единства с бесконечным бытием.» Историки и психологи совместными усилиями (и в одиночку) стремятся выявить индивидуальное и типичное (массовидное) в истории, психологическую составляющую в историческом процессе, отразить своеобразие, неповторимость, колорит минувшей эпохи. Желание показать человека в повседневной жизни, вырвать его из толпы, преодолеть стереотипы мышления и поведения «массового человека», вырваться из пут исторического материализма, населить историю «живыми», чувствующими, а то и бунтующими субъектами побудило ряд историков обратиться к уникальному и казусному. Определенное влияние на отечественную науку оказывают идеи постмодернизма. Отсюда - внимание к частному, экзотическому, стремление изучить текущие процессы с позиции «здесь и теперь».

         Описание сложных систем (а человек, безусловно, одна из сложнейших систем!) опирается на три фундаментальных постулата: принцип дополнительности Бора, принцип неопределенности Гейзенберга и принцип несовместимости Заде. Согласно первому, один и то же объект может иметь взаимоисключающие свойства в зависимости от условий эксперимента. Согласно второму, чем сложнее система, тем более вероятность, что она будет описана точно. И наконец, принцип несовместимости накладывает, по словам Т.В. Зеленковой, «серьезные ограничения на перспективы изучения психики исключительно точными объективными методами без учета личности исследователя и использования герменевтических (интерпретационных) подходов к диалоговой коммуникации».[8]

         Итожа сказанное, подчеркнем, что историческая психология - ключ к пониманию страстей человеческих («страсти правят миром»), драмы борьбы людей и идей.

       Одной из задач прошедшей конференции, на которой собрались представители различных отраслей гуманитарного знания, являлась попытка рассмотреть и в теоретическом, и конкретно-историческом и практическом плане проблемы психологии элит, увязав их с реальной действительностью (а может быть, и виртуальной. Это уже как получится). С точки зрения исторической психологии, важно выявить как постоянные, так и переменные величины в эволюции психологии элит. Предстоит в идеале изучить проблему психологии и идеологии элит в триединстве: 1. На уровне общественного мнения. 2. На уровне создания картины мира. 3. На глубинном психологическом уровне (архетипов подсознания, эмоциональной сферы и т.д.). Как говаривал классик, без решения общих проблем нам не обойтись. Прежде всего, следует наполнить новым содержание понятий «элита», «контрэлита», «псевдоэлита».

       В настоящее время понятие «элита» необычайно расширилось. В нее включают «всех», кто хоть чем-то выделяется из массы. Уже на страницах печати появилось выражение «криминальная элита»?!

       Как никогда, происходит самопровозглашение, самоконструирование псевдоэлиты. Как грибы, растут, множатся различные общественные академии, учреждаются премии, проводятся фестивали, презентации. Нередко все это делается с единственной целью - самоутвердить себя, выделится хоть чем-то из массы.

       Чл.-корр. РАН, известный социолог Ж.Т. Тощенко в своей монографии «Парадоксальный человек» крайне критически относится к элите, пришедшей во власть. Он пишет: «Как это ни парадоксально, но те люди и те группы людей, которые заправляют экономическими и политическими делами в современной России, не являются и не имеют права именоваться элитой. К ним наиболее применимы и соответствуют их духу, целям и методам работы такие понятия, как «клики», «кланы», «касты».[9]

       Доктор философских наук, профессор, ректор МосГУ И.М. Ильинский на заседании «Русского интеллектуального клуба» поставил вопрос о том, что следует отказаться от словосочетания «современная политическая элита», заменив его словами «правящая верхушка».

       Такой подход к определению элиты не разделяет профессор О. Крыштановская, руководитель сектора по изучению элиты Института социологии РАН.[10] В одной из статей в «Независимой газете» она утверждала, что другой-то элиты у нас нет, нравится она или не нравится она кому-нибудь.

       Требует осмысления и содержание понятия «контрэлита».

       В соответствии с принципом контраста каждой элите должна противостоять контрэлита, которая в силу революционной ситуации, войны или какого-то иного катаклизма должна наследовать власть правящей элиты. Накануне и в период «второй русской революции» 1991г. выявилась старо-новая элита под маской контрэлиты. Что касается высших эшелонов политического руководства в ельциновский период, то кадры целыми подразделениями (например, общий отдел) переходили со Старой площади (ЦК КПСС) в Кремль, в аппарат Президента. Говоря объективно, труд «спецов», как говорили во времена Октябрьской революции, «профи», «функционеров», как говорят сейчас, востребован, необходим про любом правящем режиме. Другое дело - чьим интересам они служат: национальным либо интересам глобальной элиты?

       Идеологи перестройки и постперестройки («катастройки» - А.А. Зиновьев), как оказалось, тоже из бывших, получивших свои регалии в советские времена: Б.Н. Ельцин, Е.Т. Гайдар, зав.отделом «Правды», Г.Х. Попов, профессор МГУ, В.А. Коротич, главный редактор «Огонька», Ю.Н. Афанасьев, профессор, ректор столичного вуза... Перечисленные в этом ряду ныне здравствующие причисляют себя к романтикам-перестройщикам первой волны. Сходившие во власть, они (то ли это поза, то ли искреннее разочарование) порой саркастически оценивают современные реалии. Известны уничижительные оценки Ю. Лужкова и Г. Попова гайдаровской политики по реформированию страны. Бывший первый мэр Москвы ощущает до сих пор горечь из-за неосуществленных идей - земельной реформы, соединения столицы и Московской области в одно целое и т.д. «Факт остается фактом,- заключает он,- окончательно закрепился вариант, который я называю номенклатурно-олигархическим».[11]

       В.А. Коротич в одной из статей назвал верхний слой правящей элиты жлобократией.[12] Видимо, взгляд из «прекрасного далека» (Коротич профессорствовал в США с 1991 по 1998гг.) способствовал такой жесткой оценке правящей верхушки. Ему вторит В.С. Рубанов (в 1991-1992гг. - руководитель аналитического управления КГБ): «У нас внутри одного государства существуют две страны: элита в виде жлобократии со спецслужбами и отдельно народ. Имеет такое государство будущее? Ответ очевиден».[13]

       Что же касается смены элит в путинский период, то нельзя не отметить как на федеральном, так и на региональном уровне управленческая элита пополнялась существенным образом за счет выходцев из силовых структур, число которых к концу президентского правления Путина составило 600 тыс. человек.

       Милитаризация (опора на выходцев из силовых структур) приводит к тому, что во главу угла становится исполнительство в ущерб креативному началу и инициативности. А когда такие чиновники объединяются с предпринимателями, думающими только о прибыли, ни о какой модернизации говорить не приходится.

       Пока на Западе между политологами идет дискуссия по какому пути в перспективе пойдет политическое и общественное развитие в мире: «элитистскому» или «плюралистическому», в современной России явно обозначилась «элитистская» модель, когда узкая прослойка людей узурпировала власть и не хочет делиться ею (хотя бы бутафорно, показушно) ни с кем.

       Остановлюсь коротко на методах отбора и подготовки политической элиты, или политического класса. Вообще-то говоря, недостаток кадров ощущался всегда - в перестроечное и постперестроечное время; в эпохи Ельцина, Путина и Медведева.

       Под модернизацию Медведева («Россия, вперед!») создали два управленческих президентских «резерва». В начале 2009г. появился список первой, как писали, «золотой сотни», в декабре «пятисотки». В печати было сообщение, что президентский кадровый список был объединен с аналогичным списком председателя правительства (оказывается, есть и такой). Однако «кадровый резерв» президента Медведева, как отмечали аналитики, «люди не на своем месте, завалившие уже не один участок работы, «специалисты» с непрофильным образованием, думские заднескамеечники, питерские чекисты».[14] Наличные кадры постоянно перемещаются, тасуются как колода карт. Например, министр Зурабов, «заваливший» руководство здравоохранением, и социальной работой, «бросается» на дипломатический фронт на Украину. Еще ранее предприниматель Сердюков укрепляет министерство обороны. Во главу угла ставятся менеджерские навыки в ущерб профессиональным качествам. Министерством сельского хозяйства почти 10 лет (до февраля 2009г.) руководил Алексей Гордеев (ныне губернатор Воронежской области).

       По профессии он инженер-путеец. Примечательно, что никто из его заместителей не имел образования, связанного с сельским хозяйством, так же как 9 из 15 директоров департаментов. Прикладной математик, физиолог, спортивный журналист, руководитель театра, учитель физкультуры, инженер по «автоматизации металлургического производства», кладовщик ресторанов, ихтиолог, механик летательных аппаратов, выходцы из КГБ. Традиция непрофессионализма продолжается: А. Гордеева сменила Е. Скрыпник, специалист по раку молочной железы. Закончила Челябинский мединститут, трудилась кардиологом, дослужившись до замглавврача Челябинского металлургического комбината. Затем занялась торговлей медицинским оборудованием. В 1998г. защитила сразу две диссертации: кандидатскую - «Косметические и функциональные последствия, реакции и осложнения лучевого компонента лечения рака молочной железы» и докторскую - «Изменения качества жизни в процессе и после комбинированного и комплексного лечения рака молочной железы». Возникает вопрос: «Как это в один год защитить сразу две диссертации?» Но есть и другой вопрос, более существенный: «Как молочная железа связана с сельским хозяйством?»[15]

       Казалось бы, руководящие органы должны обратить внимание на молодежь как на кадровый резервуар. Кое-что в этом направлении делается. «Единая Россия» как правящая партия начинает готовить кадры для себя на базе МГУ. Активистов проправительственного молодежного движения «Наши» выдвигают на руководящие должности. Но делается это бессистемно, спорадически. Зачастую резерв на выдвижение рекрутируется за счет семейных, клановых связей в ущерб национальным и профессиональным интересам. Не знаю как объяснить назначение вятским губернатором Н. Белых на должность вице-губернатора дочь Егора Гайдара, человека несколько лет назад окончившего престижный вуз и, естественно, не имеющего социального и организаторского опыта.

       В резерв на выдвижение зачисляют порой детей российской элиты, у которых за плечами жизненная история, умещающаяся в схему: элитная школа (колледж, гимназия), престижный вуз на родине или (чаще всего) за рубежом. Возвращаясь из далеких стран выдвиженцы смотрят на граждан России как на аборигенов. У них интересы, предпочтения, если хотите, и менталитет уже другой: «Ау, соотечественники! Кто вы и что вам надо».

       А если серьезно, то проблема социального лифтинга, т.е. пополнения верхних эшелонов власти за счет лучших провинциалов нарушена.

       Элита (скорее, псевдоэлита, эдакие новые «мещане во дворянстве») способствовала созданию в условиях перестройки и постперестройки полуавтократического режима, сочетающего в себе причудливые элементы демократии (выборы, поездки за границу), черты неофеодализма (продвижение бывшим президентом Путиным будущего президента Медведева, доминирование одного землячества (питерцев) в кадровой политике государственных и общественных организаций), клановость, граничащая с мафиозностью на российском Кавказе и т.д.

       При этом этот «неофеодализм» (М.Г.Делягин) развивается на фоне психологических войн, пиаровских акций, «белых», «серых» и «черных» технологий манипулирования общественным и индивидуальным сознанием. Следует учитывать и рост конформизма в современной жизни. Если в конце 80-х годов, по данным психологов, 20% населения выказывали конформистские установки, то после 2000-х годов - уже 30%. Это дало основание специалистам по общественному мнению сделать вывод о том, что произошла переоценка ценностей, что значительное число адаптировалось к новым реалиям (как рефрен звучит при массовых опросах: «Чтоб не было хуже», точно также, как это было в советские времена: «Чтоб не было войны»).

       Как не вспомнить здесь притчу, бытующую в былые времена: «Отчего так бывает, - спросил один господин другого,- когда умирают великие люди, разные там ученые, писатели, полководцы, об их смерти сообщают в газетах, но никогда не пишут об их рождении?

- Э-э, да разве в наше бесславное время рождаются великие люди?..»

Так ли это? Может и рождаются, только мы не знаем.[16]

      

       Одна из проблем, которую следует разработать в контексте исторической психологии, это «элита и гении (таланты)». Видимо, человеком, оставившим значимый след в различных сферах жизни (политике, науке, искусстве), надо родиться. Но и можно родиться фанатом идеи, фанатом власти, ради достижения которой, как показывает история, сумасшедшие, зацикленные на идее, готовы пожертвовать не только родными, близкими, но и всей страной. Пример Б.Н.Ельцин. Ради достижения власти он пошел на развал страны, которую нынешние властители считают важной геополитической катастрофой века.

       Есть точка зрения социолога Никиты Покровского, что никакими целеустремленными программами, никакими формами элитарного образования проблему формирования элиты не решить. Вряд ли наше общество ориентировано на меритократию, на одаренных людей. В России не ставится сложных задач, которые требуют усилий людей высокопрофессионального, высокоинтеллектуального или особого психологического типа.[17]

       И еще ряд проблем, которые требуют своего изучения. Как говорится, последние по счету, но не по значению. В современной России остается острой проблемой - рекрутирование федеральной элиты за счет региональной, которое выполнял в былые времена социальный лифтинг. Что же касается формирования и функционирования региональной элиты, то в северокавказском регионе актуальным остается взаимодействие правящей верхушки и духовной элиты советов старейшин.

         Не разработан в современной элитологии психологический аспект глобализирующейся российской политической элиты, которая имеет тенденцию к потере своей национальной идентичности.


Васильев Ю.А.,

доктор исторических наук, профессор,

профессор кафедры истории МосГУ

Проблема личности в русской исторической школе

Современное состояние гуманитарного знания, которое в мире называют как «post-post-mo» (или после постмодернизма), не представляется конструктивным отождествлять с кризисом в гуманитарном знании, в частности, в историописании. Историческая наука переживает не состояние кризиса, а период ее обогащения, многообразия. Именно так оценивают ее современное состояние известные теоретики истории Йорн Рюзен и Георг Иггерс из Германии, Франклин Анкерсмит из Нидерландов, британец Питер Бёрк, американцы Лайонел Госсмен и Алан Мегилл. Примечательно, что все перечисленные авторитетные теоретики истории придерживаются синтетического подхода в историописании, ориентации на возвращении к человеку, личности как предмету исторических исследований.

Личность является основой для формирования современных элит. По оценке теоретика русской исторической школы Н.И. Кареева, в человеческой личности заключен критерий, позволяющий отделять в истории менее важное от более важного и наоборот - значение для нее экономических отношений, государственного строя, произведений искусства. Поэтому руководящий принцип в истории - развитая личность, находящая удовлетворение своим потребностям[18].

 Обновление теории истории возможно через возвращение к отечественным традициям ХIХ в. в историческом знании, в первую очередь к синтетическим построениям выдающихся представителей русской исторической школы. Можно утверждать, что осмысление проблемы личности в русской исторической школе на рубеже ХIХ-ХХ вв., как значимой научной темы в теории исторического знания и в теории исторического процесса, происходило не только соразмерно развитию интеллектуальной мысли в Западной Европе, но и в некоторых направлениях ее опережало.

Интерпретация истории, характерная для исследований русских историков, значительно позднее нашла отражение в работах их западноевропейских последователей, к примеру, представителей знаменитой французской исторической школы «Анналов», сложившейся в 30-40-е годы ХХ века. Обращение к человеку и его деятельности как важному предмету исторической науки, характерное для разных поколений школы «Анналов» в ХХ веке, начиная с ее основателей (М. Блок, Л. Февр), ранее разрабатывалось в последние десятилетия ХIХ в. в синтетических построениях Н.И. Кареева о личности и обществе в истории, о феномене «великих людей» в истории, в концептуальных положениях В.О. Ключевского о человеческой личности и «людском обществе» как исторических силах, человеческом общежитии, в обращении к человеческой психике и принципе «признания чужой одушевленности» А.С. Лаппо-Данилевского и многих других выдающихся теоретиков русской исторической школы или ее отдельных частиц (таких, как «Ecole Russе»). Многие идеи представителей русской исторической школы опередили неокантианские достижения В. Виндельбанда и Г. Риккерта, а также экономический материализм.

Несомненно, представители разных поколений школы «Анналов» в ХХ в. конструктивно продолжили направление, основанное русской исторической школой, в репрезентации комплекса аспектов жизни людей изучаемой эпохи, в первую очередь через ана­лиз особенностей их мышления. Марк Блок обогатил исследова­ния менталитета людей прошлого: в своих работах он восстановил особенности мышления и мировосприятия средневекового человека. Люсьен Февр ввел в научный оборот поня­тие «мыслительного инструментария», то есть базовых психологиче­ских установок, предоставляемых человеку его временем. По мнению Л. Февра, историю эпохи можно изучать через историю личности. Жак Ле Гофф стремился к реализации тезиса: для адекватного понимания истории объективная картина должна дополняться субъективным образом. Основу историописания Ле Руа Ладюри составила история людей, их чувств, менталитета[19].

Утверждают, однако, что благодаря деятельности первых «анналистов» в тридцатых годах XX в. было положено начало новой отрасли науки - исто­рической психологии. Появился широко используемый исследователями термин «менталитет». Им первые «ан­налисты» обозначали картину мира, мыслительные установки людей прошлого, модель восприятия действительности, присущую каждому обществу, каждой культуре[20].

Русская историческая школа в данном направлении опередила представителей школы «Анналов». Н.И. Кареев предвосхитил изучение ментальности «анналистов» исследованием психического состояния личности в условиях общественной среды и формирующейся на этой основе культуры. Общественное сознание, которое представители школы «Анналов» изучали как ментальности, уже были известны под названием общественной психологии. Интерес к вопросам общественной психологии в объяснении исторического процесса был проявлен прежде С.М. Соловьевым в размышлениях о «природе племени», затем продолжен Ключевским в русле концептов исторических сил, исторических элементов, исторического движения, исторической передачи, народно-психологического (по его терминологии) обоснования крупных исторических явлений (таких, как церковный раскол). Если «анналисты» не допускали в предмет исследования мотивы поведения людей, то в теории истории Ключевского в качестве важных факторов исторического развития рассматривались мотивационные особенности людей, социальных групп, общества, что нашло отражение, в частности, в блестящих социально-психологических характеристиках ключевых фигур русской истории.

Школа Анналов как «наука о человеке», предмет истории которой - соз­нание людей, выступает последователем русской исторической школы. Достижением «анналистов» признается также сближе­ние истории с другими науками о человеке, использование в истори­ческих исследованиях методов социологии, психологии, этнологии, демографии[21]. Однако междисциплинарный метод исследования был апробирован задолго до его использования в работах М. Блока, Л. Февра, А. Пиганьоля и многих других исследователей школы «Анналов».

Важно отметить, что сегодня в теории истории в Западной Европе бережно сохраняют и развивают собственные историографические традиции. Примером может служить современная Германия, где многие исследования историков (школа Йорна Рюзена, например) берут начало в теории истории ХIХ в. Иогана Дройзена (именно у него Кареев воспринял термин «историка» для построения собственной теории исторического знания).

До сих пор часто встречается причисление Кареева, Ключевского и др. к позитивистам. Однако это ограниченный взгляд: в их концептуальных схемах можно увидеть идеи, относящиеся к современной феноменологии, созвучной с феноменологией Э. Гуссерля, философии жизни В. Дильтея, истории как культуры Й. Хёйзинги, возвышенного исторического опыта Ф. Анкерсмита, Э. Доманской, исторической эпистемологии А. Мегилла.

Теоретиков истории, ориентированных на системно-синтетическое знание, нередко обвиняли в пресловутом «эклектизме». В этой связи уместно привести мнение известного историка науки ХХ в. В.В. Зеньковского. По его оценке, «эклектизм» русских мыслителей XIX века не более чем мнимый «эклектизм»: данный упрек означает лишь полное непонимание синтетических замыслов русских мыслителей, которые при поверхностном внимании к ним причисляли к эклектизму. Между тем наступила пора систем как органическое связывание накопленного материала. Поэтому появилась задача органического синтеза всего, что было высказано прежде в отдельных построениях. Причем синтеза в виде системы[22].

Теоретики русской исторической школы, заложившие основы социологического и психологического направлений в исторической науке в России, осознавали недостаток позитивизма в отношении личности (как в ортодоксальном контовском учении, так и своеобразных его вариациях в России): для позитивизма характерно полное отрицание активной роли человеческой деятельности в истории, исторический процесс представлялся позитивистами как безличная эволюция, отсутствовала возможность нравственной оценки в суждении о человеческой деятельности. Высказывая критику в отношении позитивизма, Н.И. Кареев подчеркивал: человек, человеческое сообщество есть предмет истории. Отрицание активной роли человеческой деятельности в истории означает представление исторического процесса в качестве совершенно безличной эволюции. Каждое исто­рическое явление имеет две стороны: с одной, это - известный момент целого, которое называется всемирной историей, одна из причин всех последующих явлений; с другой, это - извест­ное условие, которым определяется судьба личности в тот или другой период истории. Одна точка зрения другой не исключает, они взаимно дополняются. О безличной эволюции, о генетическом процессе, лишенном созна­тельности и преднамеренности, можно говорить только по отношению к историческим переменам, которые являются результатом таких человеческих действий, когда ставились еди­ничные конкретные цели без мысли о том, что накопление и распростра­нение этих действий создадут общественную перемену[23].

В схеме истории Кареева в качестве важнейшего субъекта выступает человеческая личность. По его мнению, термин «великий человек» не имеет научного зна­чения: в нем заключается или элемент нравственной оценки, или того преклонения, которое превра­тилось в культ героев. Историки называют по традиции Великими Александра Македон­ского, Карла Великого, Петра и Фридриха II и обозначают, как великих (с маленькой буквы), кого найдут этого достойными, но нельзя теоретически создавать какую-то особую категорию великих людей, как некую специальную породу человече­ских существ. Среди выдающихся деятелей истории есть более крупные и менее крупные (целая градация), да и просто только выдающиеся бывают и более выдающимися, и менее выдающимися (опять целая гра­дация), причем нет и быть не может никакого точного мерила для их сравнительной оценки[24].

На человеческую личность оказывают влияние три категории условий. Личность формируется под влиянием внутренних прирожденных свойств (органические условия), а также извне в условиях окружающей природы (неорганические) и существующих культурно-социальных форм (надорганические). Все указанные условия, в которые поставлено человеческое общество, придают известную цель­ность его истории. Но это не все: географическая, культурная и социальная связь заставляют людей постоянно влиять друг на друга, и поступки одних участвуют в мотивации воли других самыми разнообразными способами. Все это создает един­ство жизни народа и цельность надорганической среды, в ко­торой он живет[25].

Духовная культура данного общества и его экономические, юридические и политические формы являются условиями, воздействующими на деятельность каждой отдельной личности. В свою очередь, данные надорганические условия сами изменяются в зависимости не только от физических и биологических причин, но и от деятельности людей. По отношению к историческому процессу проблема личности и общества определяется как проблема взаимоотношений личности и надорганической (культурно-социальной, или духовно-общественной) среды[26].

В историологии (теории исторического процесса) Кареева важным звеном является деление исторического процесса на прагматическую историю (или прагматику) и культурную историю (или культуру). Прагматика в самом широком значении - это не толь­ко действия людей, складывающиеся в события (главный предмет прагма­тической истории), но и человеческие поступки, вообще вся дея­тельность членов общества. Каждое отдельное действие может продолжаться в форме усиле­ния, расширения, усложнения, совершенствования, переходить с одной ступени на другую и переживать кризисы, испытывать реакции, приходить в расстройство и упадок. Вся прагматика, существующая в обществе, протекает в определенной культурно-социальной среде, которая имеет для нее значение как совокупности условий, на нее влияющих, так и совокупности форм, в которых совершаются отдельные акты деятельности. Условия заключаются в существующих культурно-социальных формах: в строе данного обще­ства, в общем укладе его жизни, быта. То, что делают люди - на­зывается прагматикой, как они это делают - культурой.

Всемирно-историческая точка зрения, как определял собственную позицию Кареев, являлась основой культурной истории. Всемирно-историческая точка зрения имеет свои научные основания (отметим, что ее сторонниками являлись Т.Н. Грановский, Б.Н. Чичерин, А.С. Лаппо-Данилевский, П.Г. Виноградов). Ис­точником всего культурного богатства истории является деятельность людей, отдельные акты их мышления, говорения, ра­боты, их взаимных договоров, проявления умения внушать, возможно­сти властвовать, способности повиноваться. Единственными реальными существами, действующими в истории, являются люди, отдель­ные личности, соединенные в общества и поставленные в известные месологические (природные и культурные) условия.

В истории совершается взаимодействие прагматики и культуры, пони­мая под первой совокупность всех действий, взятых только в их содержа­нии и, следовательно, в отрешенности от их форм, а под второй, то есть под культурой, совокупность всех форм действий, отвлеченных от его со­держания. Реальной стороной своего поступка субъект исторического процесса не только может вызвать поступок другого (прагматическая сторона процесса), но и изменить са­ми условия его жизни и деятельности (влияние прагматики на культуру).

В чис­той прагматике проявляются только мотивы и цели дейст­вующих лиц, в чистой культуре - условия и формы жизни и деятельности людей. С одной стороны, что, почему и для чего делали в прошлом люди, с другой, как жили, думали, работали те же люди, причем это как значит в иных случаях в ка­ких условиях, а в иных - в каких формах. Это задачи истории прагма­тической (в первом случае) и культурной (во втором)[27].

Психологические аспекты историологии Н.И. Кареева составили одну из важнейших ее составляющих. Наряду с преподавательской и научной деятельностью в качестве профессора Санкт-Петербургского университета, Н.И. Кареев работал с начала основания в Психоневрологическом институте, возглавляемом В.М. Бехтеревым, в 1910 г. стал деканом словесно-исторического отделения института. Неслучайно психологическая проблематика стала частью его профессиональной и интеллектуальной творческой деятельности как исследователя теории исторического процесса.

Особого внимания заслуживают синтетические построения Н.И. Кареева о психологических аспектах взаимоотношений личности и общества в истории. Центральное место в истории, по его убеждению, занимает реальная личность, творящая историю[28]. Поэтому историология должна иметь свою специальную постановку вопроса о личности и обществе[29]. Ис­точником всего культурного богатства истории является деятельность людей, отдельные акты их мышления, говорения, ра­боты, их взаимных уговоров, проявления умения внушать, возможно­сти властвовать, способности повиноваться.

Основной вопрос истории: куда идет человечество с самого начала исторической жизни, - подразумевает другой: осуществляет ли история идеалы человека? Центр истории - реальная личность, творящая историю. Все в истории существует через нее, в ней и для нее: все виды социальной жизни суть только разные системы отношений между личностями[30].

Чело­веческое общество есть не отдельное существо, а только система, в кото­рой отдельные существа, люди, связаны в одно целое. Процессы, совершающиеся в тех или других реальных системах, отличны от процессов, наблюдаемых в отдельных предметах или существах. Исто­рический процесс совершается не в отдельном существе, а в социальной системе, не в личности, а в коллективе. Процесс индивидуальной жизни есть процесс биологический, совершающийся, однако, в социальной сре­де, в которой происходит еще и свой процесс - исторический[31].

Проблема взаимных отношений личности и общества принадлежит к наиболее сложным в области гуманитарного знания, особенно если рас­сматривать ее с нормативной, деонтологической точки зрения, то есть инте­ресоваться этими отношениями со стороны желательности, целесообраз­ности и справедливости, для них возможных. Но и с чисто теоретической точки зрения, имеющей в виду надлежащее понимание того, что есть, как оно есть, то есть понимание объективной действительности, вопрос о поло­жении личности в обществе и о взаимных их отношениях получает раз­личную постановку, в зависимости от того, как рассматривается личность по отноше­нию к государству: в качестве подданного, гражданина либо должностного лица; по отношению к праву как его субъект или объект; по отно­шению, наконец, к народному хозяйству как производитель, потребитель либо предприниматель, каковы бывают различные положения людей в отдельных сторонах общественной структуры и какое значение имеет деятельность этих людей в осуществлении общественных целей[32].

Противоположение личности и общества следует принимать с боль­шими оговорками. Данное замечание особенно относится к утверждениям, в ко­торых делают из личности только продукт общественной среды, или же рассматривают эту среду как нечто безлично саморазвивающееся. Во-первых, противоположение общества и личности не есть проти­воположение каких-то разнородных предметов. Личность и общество однородны, и общество есть, прежде всего, совокупность личностей, сумма, образуемая многими однородными слагаемыми. Различие между личностью и обществом не качественное, а количественное: здесь одна единица, там таких единиц множество. Вза­имные отношения между ними суть поэтому в основе своей отношения не между некоторым особым существом, называемым обществом и человеком, а между отдельными людьми. Это верно и для тех случаев, когда отдельные лица действуют от имени целого общества как носители пуб­личной власти и ее агенты. Пусть они в этом отношении уподобляются органам, исполняющим определенные функции в общественном организ­ме, но эти органы власти - такие же человеческие существа, такие же личности, как и подвластные им члены общества. Какой-то отделенной от тех или других личностей безличной власти как чего-то неоднородного с подчиняющимися ей людьми не существует: носителями, представителя­ми, агентами, органами власти бывают только определенные личности; они только действуют от имени социального целого, но на самом деле действуют по личному своему разумению, а не по велениям чего-то без­личного или сверхличного. Видимость чего-то сверхличного имеют общепризнанные в обществе догматы, заповеди, нравственные правила, законы, постулаты общественного мнения, но и они отнюдь не имеют значения каких-то сил, пребывающих где-то над личностями и вне личностей. И идеи, и учреждения име­ют бытие лишь в личностях и через личности, совокупность которых обра­зует общество, существуют лишь постольку, поскольку люди деятельны, то есть в их деятельности и через их деятельность, поскольку люди думают, говорят, работают, вступают в разные между собой отношения, управля­ют, судят, пишут книги, производят научные исследования и т. д. В конце концов, общество не есть какое-то особое существо, отличное от лично­стей, его составляющих, с ними не однородное. Общество - это те же люди, человеческий коллектив - постоянная и оформленная совокуп­ность множества отдельных человеческих существ, известным образом между собой связанных и потому образующих определенную систему[33].

Общество есть целое дискретное, в котором нет непосредственной физической связи между его частями. По­следние, - а таковыми являются отдельные личности, - действуют друг на друга на расстоянии, но это действие имеет не механиче­ский, а психический характер: основа общественного содержания (общественности, по терминологии Кареева) находится в психи­ке. Элементарные проявления психической жизни возможны и вне обще­ственности, общественность же вне психики немыслима: самая элементарная обще­ственность предполагает наличность психики в составляющих общество организмах. Во всяком случае, уже для того, чтобы общество имело опре­деленную структуру, которая не могла бы объясняться из чисто физиче­ских факторов, необходимо как предварительное условие су­ществование у членов общежития способности к психическому взаимо­действию. Само по себе последнее еще не составляет общест­венности в смысле постоянной и оформленной системы, а только необхо­димое для нее условие[34].

Благодаря существованию инди­видуальных особенностей каждая историческая личность и в ка­чественном, и в количественном отношении воспринимает влияния со стороны культурной среды, и потому не может счи­таться исключительно только ее продуктом. Вместе с этим в сколько-нибудь сложной и расчлененной среде отдельная личность не в состоянии всецело овладеть всем ее культурным содержанием. Вследствие прирожденной психической организации одно и то же влияет не одинаково, а случается так, что на одних влияет сильно, воспринимается ими глубоко, но на других не производит никакого впечатления, но ведь и сама среда для отдельных людей далеко не одно и то же. Что такое для каждого отдельного человека окружающая его среда? Все общество, в состав которого оно входит, вся нация, все государство? Или, быть может, все содержание национальной культуры?[35]

Туманное и неопределенное представление о личности как продукте всего общества, членом которого она состоит, по убеждению Кареева, неконструктивно. Поэтому он считал необходимым внести большую точность и определен­ность в рассмотрение отноше­ний личности и общества. Ближайшая социальная среда, влияющая на индивидуальную психику, весьма разнообразна для отдельных лично­стей. Тем более что она мо­жет для одного и того же человека меняться, одни влияния могут наслаиваться на другие, одни другими стираться[36].

Вся культурно-социальная среда, в сущности, есть не что иное, как совокупность форм, в которых совершается человеческая деятель­ность, сама состоящая из отдельных умственных и волевых актов: человек что-либо подумал, сказал, сделал и при том, именно так подумал, сказал, сделал, как думают, говорят, делают все вокруг. Кроме ряда непроизволь­ных движений, совершаемых человеком, относительно которых можно спрашивать, почему они произошли, он совершает еще сознательные по­ступки, по отношению к которым возникает вопрос: для чего, по какому мотиву, с какой целью это было сделано? Человек так или ина­че поступает не потому, что этого от него требует или на это его толкает какая-то безличная эволюция общества, а потому, что к этому приводит его некоторый внутренний мотив, что он ставит перед собой ту или иную цель. Вся сознательная и преднамеренная деятельность людей имеет те­леологический характер, причем цели, которые ставят себе люди, имеют характер личный, не в смысле эгоистичности (эти цели могут быть и альтруистическими, и социальными), а в смысле их источника в личной воле, как бы последняя сама ни была обусловлена[37].

Как в повседневной жизни, так и в историческом процессе личность бывает и пассивна, и активна, является как продуктом форм окружающей куль­турно-социальной среды, так и творцом этих форм, приемлет эти формы без сопротивления и относится к тем или другим из них отрицательно, сопротивляется им, стремится их заменить другими. В случаях первого рода общество, над-органическая среда действует на личность, в случаях второй категории личность - на общество, на надорганическую среду, но это взаимодействие общества и личности, в последнем случае, сво­дится к взаимодействиям между отдельными личностями, вне совокупно­сти которых нет общества как какого-то особого существа. В указанных взаимодействиях человек играет то пассивную, то активную роль, то про­являя по отношению к надорганической среде известную независимость, хотя бы и совер­шенно бессознательно, или же, наоборот, сознательно на нее воздействуя. Отдельная личность получает для историка особый интерес или как наиболее полное, рельефное, яркое отражение данной общественности, или как наиболее сознательная и с особым успехом проявившая себя созидательная сила[38].

Способы, степени проявлений пассивности и активности у отдельных людей разнообразятся до бесконечности соответственно бес­численному множеству причин и условий, делающих отдельную личность именно такой, а не иной. В своей жизни каждая личность в зависимости от возраста, от состояния здоровья, от прирожденных способностей и склонностей, от общественного положения, от меняющихся внешних об­стоятельств не всегда бывает одинаково пассивна или одинаково активна: ею проявляется в одни и те же периоды жизни то большая, то мень­шая активность в отношении к разным сторонам культурной среды. Сама восприимчивость к культурным влияниям, оказываемым этой средой на личность через психические на нее воздействия со стороны других лично­стей, неодинакова у отдельных личностей. В восприимчивости к внешним впечатлениям от других людей и от приро­ды наблюдается величайшее разнообразие, причем в каждой инди­видуальной восприимчивости могут обнаруживаться разные уровни и пас­сивности, и активности. Для кого-то достаточно довольствоваться впечатлениями посредством созерцания, отнюдь не занимаясь поиском новых впечатлений. У другого, наоборот, широко раскрыты глаза на окружающий мир, впечат­ления от последнего глубоко западают в душу, и человек сам ищет все новых и новых впечатлений, сам идет навстречу разным влияниям, какие только окружающий мир природы и духа может оказывать на человече­скую психику. Все зависит здесь и от прирожденных свойств личности, и от внешнего ее положения, или приводящего ее в соприкосновение с очень ограниченной частью данной над-органической среды, или от­крывающего перед личностью широкие культурные горизонты. Один от­ражает в себе только жизнь своего ограниченного мирка, другой воспри­нимает влияния, идущие от всего цивилизованного мира[39].

В процессе культурного трансформизма личность имеет значе­ние не простого воспринимающего и передаточного аппарата - она перерабатывает по­лученное извне в нечто новое. В данном процессе проявляется значение изобретательной, творческой силы, даже несмотря на то, что в громадном большинстве случаев незаметен индивидуальный вклад в общую сокро­вищницу культуры. Существуют области культурной эволюции, в которых особенно проявляется инноваторская работа личной мысли, совершающей открытия и изо­бретения с полным сознанием осуществляемого дела, с настоящей целенаправленностью относительно ожидаемого результата. Целью здесь становятся не единичные достижения, с которыми не соединяется мысль о новых фор­мах, а именно как раз эти самые новые формы. Отдельными людьми ставятся новые задачи, делаются усилия мысли для достиже­ния этих целей, для разрешения поставленных задач, происходит поиск, пред­принимаются опыты, пробы, производятся исследования, - все это особенно характерно для техники и науки[40].

Человеческие поступ­ки в той или иной степени зависят от причин, для конкретного человека внешних. Одновременно в той или иной степени они определяются внутренними мо­тивами деятельности: человек бывает или только своего рода переда­точным звеном, извне воспринимающим и дальше передающим дви­жение, или в своей психике по-своему перерабатывает внешние влияния и начинает новое движение. Люди бывают и более шаблонными, и более самобытными. Показательно образное и точное сравнение Кареева: все-таки есть разница между любым капралом великой армии и Наполеоном!

Чем больше причин сложи­лось в качестве вызова какого-либо поступка, тем самостоятельнее личность по отно­шению к каждой из них, тем более она может быть оригинальной, не похожей на другие, вызываемые причинами менее сложными и чаще встречающимися в данных комбинациях. Человек, поступающий определенным образом по данному ему приказанию, более зависит от непосредст­венной причины своего действия, нежели человек, которого многие вызы­вают на поступок, давая ему разные советы. От каждого в отдельности зависит возможность не только выбирать между ними, но и комбинировать заключающиеся в этих советах указания по-своему, то есть сделать нечто такое, чего не заключалось ни в одном из сове­тов. Приказания полководца доходят до отдельных солдат, их исполняю­щих, через ряд начальствующих лиц, своего рода передаточные инстан­ции, и причиной того, что сделал отдельный солдат, является приказание. Поступок получается несамостоятельный и неоригинальный. Наоборот, причина того, что какой-либо министр поступил из­вестным образом, бывает весьма сложна по массе воздействия извне, ко­торые ему приходится взвешивать и комбинировать, определяя линию своего поведения в том или другом вопросе. Конечно, и солдат, слепо по­винующийся начальству, и министр, прислушивающийся к мнениям пар­ламентариев, одинаково поступают небеспричинно. Но есть причины простые, и причины, представляющие собой очень сложные сочетания. В конце концов, здесь все дело или в пассивном подчинении одной какой-нибудь принудительно действующей причине, или в актив­ной переработке множества внешних обстоятельств.

Поступки людей, оказывающие действие на ход исто­рии, имеют не одинаковое значение и в качественном, и в количественном отношениях, а потому люди, совершающие эти поступки, имеют неодинаковое значение в ходе истории, что допускает отличие их по качественному характеру их деятельности, а также установление между ними градации по количественной мерке. Кто с полным правом заслуживает называться историческим деятелем? Тот, кто больше других в своем поведении проявляет как независимость, так и оригинальность, проявляет свое я; кто, участвуя вместе с другими в каком-нибудь общем деле, больше других способствует его осуществлению; кто своей деятельностью оказывает влияние на большее количество людей, нежели другие. Но среди исторических деятелей, однако, существует своя града­ция[41].

Воздействие одного человека на другого может быть двоякого рода: подража­тельное (имитационное) и прагматическое. В случаях первой категории один повторяет другого, делая то же самое, что сделано было последним. Категория психических воздействий одних людей на дру­гих особенно важна в культурной истории. Имитационные поступки мо­гут быть при этом невольными и произвольными, и только в последних случаях между поданным примером (поступком-причиной) и подражани­ем (поступком-следствием) внедряется неко­торый внутренний акт, называемый мотивом поступка. Другую категорию случаев представляют собой те, о которых можно сказать, что поступок-следствие совсем не похож на по­ступок-причину, что они имеют разнородный характер. Таковы вопрос и ответ, оскорбление и отмщение, отдача приказания на словах и исполнение его на деле, вообще всякое реагирование. Реагирования бывают положительные и отрицательные: если я исполняю данное мне приказание, я реагирую на него совершенно иначе, нежели в том случае, когда я принимаю меры, чтобы того, что кому-либо желательно, не случилось. Поступок-следствие не всегда зависит только от причины-поступка: на деле обыкновен­но причинная связь существует между последующим фактом и суммой нескольких предыдущих, что значительно усложняет осмысление отношений[42].

Являясь в одних отношениях продук­том окружающей культурной среды, личность может быть свободной от нее в других и проявлять себя по-новому. Такая же относительная свобода личности наблюдается еще и по отношению к прагматическому процессу, включившему в себя ее деятельность. В одних своих сторонах эта деятель­ность всецело обусловливается внешними на нее влияниями, идущими от действий других лиц, которые участвуют в том же процессе. Но в других сторонах (там, где проявляются прирожденные психические свойства лич­ности, достигнутая ею высота духовного развития, внутренняя ее психиче­ская работа), личность делает не то, что ей властно навязывается извне, а то, к чему ее влекут ее же собственные внутренние переживания. Чем соз­нательнее действует личность, чем больше она сама выбирает свои цели или свои средства, чем больше она понимает смысл того, что вокруг нее происходит, тем более умело действует на других людей, не давая им делать из себя их орудие. Чем воля личности свободнее от всего, что лежит вне ее, тем больше она определяется внутренними переживаниями, своим собст­венным психическим процессом[43].

Каждый акт прагматического процесса, который становится при­чиной чего-нибудь дальнейшего, в то же время в сознании его совершаю­щего имеет свою цель. Будет ли она достигнута или нет (может даже по­лучиться противоположный результат), - во всяком случае, прагматический процесс получает телеологический характер. Не в том смысле, что, взя­тый в целом, он имел какую-либо определенную конечную цель, заранее ему поставленную, а в том, что отдельные поступки, из которых процесс складывается, есть акты целевые не только в сознании действующих, но и в понимании окружающих, которые эти поступки наблюдают. Эти цели могут противоречить и законам природы, и фактической возможности, но они играют реальную роль, вызывая соответствующие действия. Если че­ловек поставил себе ту или иную цель, - это всегда имеет свои причины, но именно в постановке своих целей и в выборе ведущих к ним средств (также, разумеется, небеспричинных), человек подразумевает свою свободу, как бы ошибочно ни понимал он ее сущность. Он пола­гает, что постановка целей и выбор средств свободны от чего бы то ни было вообще, то есть дело совершенно беспричинно действующей воли. Когда при этом целью ставится что-либо новое, никогда еще не осуществленное, начинается творческая работа человеческой мысли и человеческой воли - работа, создающая мир идеалов, и делаются попыт­ки их осуществления[44].

В схеме истории современника Н.И. Кареева - В.О. Ключевского - человеческое общежитие выра­жается, по терминологии автора, в разнообразных людских союзах как формах общежития. Личности принадлежит инициатива общежития, выражающаяся в мысли и чув­стве - личность есть творческая сила в умственной и нравственной жизни. Деятельность человеческого духа выражается в деятельности индивидуального духа - личности. Это конкретная форма природы человеческого духа: в истории дух действует как личность. Проявляясь, с одной стороны, как личность, он действует, с другой стороны, как совокупность этих личностей и в этой форме обнаруживает свойства, которые легко отличить от свойств отдельной личности. Совокупность личностей (то есть союз для каждого человека), - факт, с которым он встречает­ся, вступая в жизнь, и ни один человек не вступает в жизнь вне людского союза. Личность вне союза теряется для истории. Данная необходимость превращается в своем разви­тии в потребность: отдельный человек не только не может, но и не хочет обходиться без общения с другими. Наконец, в союзе обнаруживается комплекс стремлений, которых может не иметь каждая личность, входящая в состав этого союза и взятая отдельно[45].

Продолжив, вслед за С.М. Соловьевым, разработку психологических аспектов в историческом процессе, Ключевский разработал основы изучения общественной психологии в историческом исследовании. В качестве важных факторов исторического развития рассматривались мотивационные особенности людей, социальных групп, общества. Ключевский сформулировал социально-психологическую характеристику «племенного характера великоросса». В характеристике великоросса в советское время Ключевского упрекали в приниженности образа, написанной кистью скептика, в игнорировании героических черт характера великоросса, проявившихся в борьбе с иноземными врагами и феодальным гнетом. Психологическая характеристика великоросса оценивалась как «примитивные психологические этюды».

Однако в характеристике великоросса содержалась важная историософская мысль Ключевского о влиянии природы на человека, о его взаимоотношении с природой. Своеобразие развития Ключевским тезиса о влиянии природы на историю заключалось в следующем: если С. М. Соловьев рассматривал значение природы как фактор, неизменно влиявший на «ход событий», то Ключевский эту взаимосвязь рассматривал в ракурсе борьбы трудовой деятельности человека с природой. Неслучайно замечательный русский мыслитель Г.П. Федотов утверждал, что характеристика великоросса, написанная Ключевским, навсегда останется классической[46].

В схеме истории Ключевского составная единица человеческого общежития как исторического союза есть человек - существо мыслящее и сознающее. Как такое существо он есть предмет психологии. Исторические явления бывают или психологические, или социологические - в данном положении отражается подход Н.И. Кареева, который отвергал существование специальных исторических законов, поскольку в человеческом обществе действуют законы психологические и социологические. Ключевский предлагал добавить к психологической и социологической категориям две другие. Его подход основывался на авторской концепции Ключевского, ориентированной на действие исторических сил: по заключению Ключевского, к психологическим и социологическим явлениям в истории необходимо прибавить еще явления физиологические и физические, в результате получится ровно столько же категорий исторических явлений, сколько есть исторических сил, их производящих[47].

В контексте современных европейских направлений в области теории истории совершенно неожиданной может быть представлена интерпретация ряда теоретических идей В.О. Ключевского через призму его основной теоретической работы - «Методологии русской истории», впервые изданной в 1989 г., а также ее конкретизации в «Курсе русской истории».

Можно найти параллели в концептуальной схеме Ключевского и современной теории возвышенного исторического опыта профессора интеллектуальной истории Гронигенского университета (Нидерланды) Франклина Анкерсмита, который определяет историю как историю опыта. Обращение к понятию Bildung (нем.: образование, формирование), восходящее к Аристотелю, позволяет Анкерсмиту акцентировать исторический опыт на том, как мы воспринимаем прошлое: то, как мы чувствуем прошлое, не менее, а, возможно, даже более важно, чем то, что мы о нем знаем. Возвышенный опыт оказывается ближе чувствам и настроениям, чем знанию[48].

По оценке самих западных специалистов, Анкерсмит - самый интересный и глубоко мыслящий теоретик истории сегодня в мире[49]. Его книга «Возвышенный исторический опыт» - единственное сегодня крупное научное произведение, посвященное теме исторического опыта. Данный труд можно поставить в один ряд с трудами основателей французской школы «Анналов» М. Блока и Л. Февра, получившими широкий резонанс в 1930-1940-е гг., а также «Идеей истории» Р. Коллингвуда в 1950-е гг. (история как история мышления), «Метаисторией» Х. Уайта в 1970-е гг.

Западная цивилизация, по оценке Анкерсмита, - субъект травмы. В истории западной цивилизации имели место явления, когда цивилизация отбрасывала прежнюю идентичность, но при этом продолжала определять свою новую идентичность в терминах той, что была отброшена и отвергнута. Распознание и изучение подобного возвы­шенного опыта разрыва позволило Анкерсмиту определить понятие травмы как психологический эквивалент возвышенного, а возвышенное - в качестве философского эквивалента травмы[50].

В историческом опыте русской истории, изображенной Ключевским, можно увидеть возвышенный опыт разрыва, связанный с изменением идентичности. Так, травматическая сложность форм исторической передачи содержится в характеристике переходных эпох. Ключевский размышлял по поводу взаимосвязанных явлений (двух начал, по его терминологии) - отчуждения власти и отчуждения личности. В период раздробленной Руси удельный порядок княжеского владения по существу своему вносил взаимное отчуждение в среду князей. При раздельности владения между ними не могло существовать сильных общих интересов: каждый князь, замкнувшись в своей вотчине, привыкал действовать особняком, во имя личных выгод, вспоминая о соседе-родиче лишь тогда, когда тот угрожал ему или когда представлялся случай поживиться за его счет. Это взаим­ное разобщение удельных князей делало их неспособными к прочным политическим союзам.

Обособленность князей уменьшала их политическое значение в зависимости от степени использования верховными правами для достижения целей общего блага, для охраны общих интересов и общественного порядка. Значение князя в Киевской Руси традиционно определялось прежде всего как охранителя внешней безопасности Русской земли, вооруженного стража ее границ. По мере развития удельного порядка в обществе исчезало понятие об общем благе, в общественном сознании угасала мысль о государе как общеобязательной власти: в уделе такое понятие не имело никакого основания. Это не был ни родовой, ни территориальный союз, даже совсем не общество, а случайное сборище людей, находящихся в пределах простран­ства, принадлежащего определенному князю. При отсутствии общего объединяющего интереса князь, переставая быть государем, оставался только землевладельцем, обычным хозяином, а население удела превращалось в обособленных, временных его обывателей, не связанных ничем друг с другом, кроме соседства. К территории удельного княжества привязаны были только холопы князя, свободные же обыватели имели лишь временные лич­ные связи с местным князем.

Какое значение получал удельный князь при таких отноше­ниях? В своем уделе он был по сути не правитель, а владелец. Его княжество было для него не обществом, а хозяйством: он не управлял им, а эксплуатировал его. Удельный князь считал себя собственником всей территории княжества, но только территории с ее хозяйственными угодьями. Свободные люди не входили юридически в состав этой собственности: свободный человек (служилый или «черный») приходил в княжество, служил или работал, а затем мог уйти. Он был не политической единицей в составе местного общества, а экономической случайностью в княжестве. Князь не видел в нем своего подданного, потому что и себя не считал государем. В удельном порядке не существовало данных понятий, не существовало и отношений, из них вытекающих. Понятием государь выражалась тогда личная власть свободного человека над несвободным, над холопом. Удельный князь считал себя государем только для своей челяди, которая была и у частных землевладельцев.

Таким образом, наследственная власть удельного князя не могла найти новой, политической основы в мысли о государе, защитнике общего блага как цели государства: подобная мысль не могла утвердиться в удельном княжестве, где общественный порядок основывался на частном интересе князя-собственника, а отношения свободных лиц к нему определялись не общим обязательным законом, а личным добровольным соглашением. Удельный порядок был причиной упадка общественного сознания и нравственно-гражданского чувства в князьях, как и в удельном обществе, ограничивал мысль о единстве и цельности Русской земли, об общем народном благе[51].

Представители династии Всеволодовичей в XIII в. в большинстве плохо помнили старое родовое и земское предание и еще меньше чтили его, были свободны от чувства родства и общественного долга. Общее стремление удельных князей к обособлению и взаимному отчуждению оформилось в систему, в которой каждый удельный князь был независимым владельцем своего удела. В московском князе XIV-XV вв., даже великом князе, было так много частного владельца, закрывавшего в нем собою государя. Московского князя по духовным грамотам нельзя признать государем в настоящем политическом смысле слова по двум причинам: пространство Московского княжества считалось вотчиной его князей, а не государственной территорией. Державные права их, составляющие содер­жание верховной власти, дробились и отчуждались вместе с вотчиной наравне с хозяйственными статьями. У этих князей нельзя отвергать наличия государственных понятий, но последние еще не получили формы и средства действия, которые соответствовали бы их природе. Духовные грамоты московских князей даже по своей форме совершенно походили на завещания частных лиц того времени. Князь-завещатель делил так свою вотчину, очевидно, по хозяйственным, а не по государственным соображениям, по расчету своих семейных, а не обще­ственных интересов. Он смотрел на свои владения только как на различные статьи своего хозяйства, а не как на целое общество, управляемое им во имя общего блага. По завещанию наследовались вещи, хозяйства, а не лица и не общества как политические союзы.

В условиях раздробленного общества феномен отчуждения власти сопровождался отчуждением человека. В обществе исчезали общие интересы и помыслы, прежние высокие стремления о единстве и могуществе русских земель ушли в прошлое. Внешние угрозы и внутренние бедствия порождали в людях робость, малодушие, уныние. Люди замыкались в рамках своих частных интересов и выходили за их пределы только для того, чтобы попользоваться за счет других[52].

В одной из дневниковых записей Ключевского содержится тезис о том, что целью человеческих отношений являются «благоустроенное» государство и свободная личность, причем «благоустройство» достигается в государстве ценой значительных жертв во имя справедливости и свободы личности: «Судя по характеру, какой развивают цивилизованные государства даже в текущем сто­летии, можно подумать, что они решительно стремятся превратить­ся в огромные поместья, в которых чиновники и капиталисты с правительствами во главе, опираясь на знание и насилие, живут на счет громадных масс рабочих и плательщиков. С другой стороны, личность, раздражаемая постоянными оскорблениями ее прав, стремится во имя свободы разрушить, по-видимому, самые необходимые основания человеческого общества»[53].

По мнению Ключевского, российские императоры Павел, Александр I и Николай I владели, а не правили Россией, проводили в ней свой династический, а не государственный интерес, упражняли на ней свою волю, не желая и не умея понять нужд народа, истощили его силы и средства, не обновляя и не направляя их к целям народного блага. Народ олицетворял собой непонятного, а потому страшного зверя. Двойной страх - народа и вольного духа в обществе, утверждал Ключевский, - объединял власть в заговор против России. Трагизм положения в XIX в. выражался в том, что против пра­вительства, борющегося со своей страной, выступил просве­щенный патриот, не верящий ни в силу просвещения, ни в будущее своего отечества»[54].

Представляется неправомерным утверждение о том, что в теории исторического процесса Ключевский представил эволюцию людских союзов в человеческом общежитии до уровня гражданского общества, рассматривая развитие искусственных союзов как именно гражданское общество[55]. Претензии государства на тотальное «благоустройство», как и мечты личности о разрушительной свободе воспринимались Ключевским в качестве одинаково преходящих явлений, не выражающих смысла истории, от которых человечество неминуемо должно отказаться. Указанные «два начала», по оценке Ключевского, сами по себе не представляют смысла, если отсутствует движение духа человеческого в направлении высшей цели. В этой связи исторический процесс олицетворяет образ школы, в которой люди в течение длительного времени учились разумно жить друг с другом, вырабатывалась способность человека понимать и осуществлять свои отношения к другому человеку. В схеме социально-исторического процесса Ключевского нет анализа основ механизма правового государства: в методологии истории он сознательно отошел от построений в духе историко-юридической школы. Представить же создание гражданского общества без формирования правового государства невозможно, поскольку созидание правового государства должно предшествовать появлению гражданского общества как его первоначальной основы. Формирование гражданских норм и форм человеческого общежития, по Ключевскому, принадлежало будущему. Политическим идеалом воспринималось правовое государство[56].

Ф. Анкерсмит сформулировал положения, созвучные пониманию исторического процесса Ключевским. Наше отношение к коллективному прошлому может порой заставить нас частично отречься от него, то есть отделить часть нашего исторического прошлого от нашей коллективной самости и от нашей коллективной исторической идентичности. Наша идентичность определяется теперь отказом от прежней идентичности. Анкерсмит предложил типологию понятия «забвение». По его классификации, забве­ние может пониматься как вхождение в новый мир, автоматически означающее отказ от прежнего мира (четвертый тип). Забвение здесь всегда является условием обретения новой идентичности. Безвозвратно утрачивается прежняя идентичность и на смену ей приходит новая историческая и куль­турная идентичность. Поэтому в подобных ситуациях не может быть и речи о примирении прежней и новой идентичности и, следовательно, нет места никакому устройству, которое помогло бы нам восстановиться после травмы. Новая идентичность во многом конституируется трав­мой от потери прежней идентичности - именно в этом заклю­чается ее главное содержание[57].

Ассоциацию с возвышенным историческим опытом Анкерсмита можно обнаружить в трактовке Ключевским происхождения церковного рас­кола ХVII в. исключительно, по его терминологии, с народно-пси­хологической стороны. По Ключевскому, человек далеко не все постигает логическим мышлением и, может быть, даже постигает им наименьшую долю постижимого. Усваивая догматы и заповеди, верующий усваивает известные религиозные идеи и нравственные побуждения, которые так же мало поддаются логическому разбору, как и идеи художественные. Понятный музыкальный мотив нельзя подвести под логические схемы. Религиозное понимание, как и художественное, отличается от логиче­ского и математического той особенностью, что в нем идея или мотив неразрывно связаны с формой, их выра­жающей. Идею, выведенную логически, теорему, доказан­ную математически, человек понимает, как бы ни была сформулирована та и другая, на каком бы ни было знакомом языке и каким угодно понятным стилем или даже только условным знаком. Не так действует религи­озное и эстетическое чувство: здесь идея или мотив по закону психологической ассоциации органически сраста­ются с выражающими их текстом, обрядом, образом, ритмом, звуком. Достаточно забыть рисунок или музыкальное соче­тание звуков, которое вызвало в человеке определенное настро­ение, - и уже не удастся воспроизвести это настроение. Если какое угодно великолепное стихотворение переложить в прозу - его обаяние исчезнет.

Религиозное миросозер­цание и настроение каждого общества неразрывно связа­ны с текстами и обрядами, их воспитавшими. Надо строго различать способ усвоения истины созна­нием и волей. Для сознания достаточно известного усилия мысли и памяти, чтобы понять и запомнить истину. Но этого очень мало, чтобы сделать истину руководительни­цей воли, призванной направлять жизнь целых обществ. Для этого нужно облечь истину в формы, в обряды, в целое устройство, которое непрерывным потоком надлежащих впечатлений приводило бы мысли в известный порядок, чувства в известное настроение, размягчало грубую волю и таким образом, посредством непрерывного упражнения и навыка, превра­щало бы требования истины в привычную нравственную потребность, в непроизвольное влечение воли. Сколько прекрасных истин, озарявших дух человеческий и способ­ных осветить и согреть людское общежитие, погибло бесследно для него только потому, что они не успели вовремя облечься в такое устройство и с помощью его не были достаточно разучены людьми!

Так происходит не только в религии, но и во всем. Какой угодно великолепный музыкальный мотив не произведет должного художественного впечатления в том простом схематиче­ском виде, в каком он родится в художественном вообра­жении композитора: его надо разработать, положить на инструмент или на целый оркестр, повторить в десятке ладов и вариаций и разыграть перед целым собранием, где маленький восторг каждого слушателя заразит его сосе­дей справа и слева, и из этих миниатюрных личных восторгов составится громадное общее впечатление, кото­рое каждый слушатель унесет к себе домой и много дней будет им обороняться от невзгод и трудностей ежедневной жизни. Люди, слышавшие проповедь Христа на горе, давно умерли и унесли с собой пережитое ими впечатле­ние. Но и современный человек переживает долю этого впечатления, потому что текст этой проповеди вставлен в рамки богослужения. Обряд или текст - это своего рода фоног­раф, в котором застыл нравственный момент, когда-то вызвавший в людях добрые дела и чувства. Этих людей давно нет, и момент с тех пор не повторился. Но с помощью обряда или текста, в который он скрылся от людского забвения, по мере желания его можно воспроизвести и по степени своей нравственной восприимчивости переживать его действие. Из таких обрядов, обычаев, условных отношений и приличий, в которые отлились мысли и чувства, исправлявшие жизнь людей и служившие для них идеалом, постепенно путем колебаний, споров, борьбы и крови складывалось людское общежитие. Никто не знает, каков будет человек через тысячу лет. Но если отнять у современного человека этот нажитой и доставшийся ему по наследству комплекс обрядов, обычаев и всяких условно­стей - и он все забудет, всему разучится и должен будет все начинать снова[58].

Таково психологическое восприятие Ключевским религиозного раскола, имевшего место в России в XVII в. Данное объяснение ассоциативно возвышенному историческому опыту Ф. Анкерсмита.

 Концептуальные положения и идеи теоретиков русской исторической школы созвучны современным подходам в области разработок и исследований новой культурной истории, социокультурной истории, интеллектуальной истории. Несомненна их востребованность в обновлении современной исторической науки в России.


В.К. Криворученко

доктор исторических наук, профессор,

профессор кафедры истории МосГУ

Элита молодежных организаций: к вопросу о применимости термина

 

Вопрос о термине и понятии «элита», с одной стороны, активно присутствует в научных исследованиях, а с другой стороны, несмотря на проявляемое к нему внимание на протяжении, по крайней мере, двух веков, совершенно не прояснён. И при этом в Институте социологии РАН есть Сектор изучения элит, интернет забит мыслями по формированию и даже по управлению формированием элит.

Я бы подошёл и с третьей стороны. Для оценки любого научного знания важно практическое использование. Ни я своим сознанием, ни многократно умнее меня интернет не можем назвать конкретного примера практической потребности использования этого термина.

На памяти совсем недавнее «практическое» (в кавычках) использование термина в докторской диссертации применительно к элите пограничной службы. Автор дал своё представление пограничной элиты на федеральном и территориальных уровнях - по всей иерархии пограничных войск. По существу элитой назывались руководящие должности, то есть то, что прочно ассоциируется с понятием кадры. К сожалению, родителю этого нового научного определения не удалось отстаивать своё «изобретение», так как при первом чтении ведущая очень квалифицированная и научно признанная организация отвергла научность такого подхода, посчитала его не соответствующем специальности отечественная история.

Эта конкретная ситуация произошла в исторической науке, я бы сказал, более определенной в практическом представлении науке. Может быть, авторская концепция могла бы быть поддержана философией, политологией, социологией, где чисто теоретические модели доминируют над реально практическими.

Подойду с другого около научного подъезда. Вполне можно говорить, скажем, об элите общества. Но только до точных выводов, цифр, имен. Скажем, составляют ли элиту общества, может лучше сказать государства, российские министры? Думаю, да, в плане того, что они стоят во главе государственной машины. Но можно ли под элиту поставить Шайгу с его 55-процентным рейтингом и с однопроцентным министром сельского хозяйства? Да, министр есть министр, даже Михаил Юрьевич Зурабов был министром крупнейшей отрасли здравоохранения и социального развития, но он не призвался народом, который конституционно имеет власть, а, следовательно, имеет голос и право назначать и карать министров, по своему разумению вводить их в разряд элиты. Как мы знаем, эту власть использовала действующая власть, по-советски «прислушавшись» к голосу народа и по-советски вручив ему ещё больший мандат самого чрезвычайного в самой ответственной стране.

Ещё раз скажу - министр есть министр, но это не должно автоматически бросать его в элиту общества.

Коснусь одного вопроса - региональной элиты. Вот как представляется её появление: «Возникла необходимость осуществления региональной политики на основе местных интересов в контексте федеральной тенденции развития. Проводниками реализации этого курса стали региональные элитные группы, которые со временем оформились в виде самостоятельных и влиятельных субъектов политического процесса, определяющих характер, направленность и темпы развития регионов». «Региональные политические элиты получили очень сильный инструмент для выражения и защиты своих интересов - статус субъекта федерации». «В зависимости от условий деятельности правящих кругов во власти формируются различные типы политических элит. Особым структурным элементом политической элиты являются «элиты в политике», которые представляют собой разновидность не избираемой элиты, состоящей из наиболее авторитетных представителей и гуманитарной интеллигенции, которые за счет своего авторитета помогают укреплению позиций как правящих, так и самодеятельных элит»[59].

Все указанные атрибуты избираемой и не избираемой элиты касаются государственных органов и общественных объединений, они не являются критерием образования элиты, объединения в них. В обоих обозначенных элитах нет единых условий, в одних люди объединены по службе, в других по членству в организациях. Собственно так о них и следует говорить.

Некоторые исследователи выделяют в среде интеллигенции два слоя - интеллектуальную элиту и собственно интеллигенцию. А как это реально ощутить, какие критерии «проникновения» в интеллектуальную элиту?

Наверное, применимо говорить о научной элите общества, отнеся в неё всех великих учёных. Наверное, можно говорить и об элите, скажем, специалистов пульмонологов, имея в виду крупных известных учёных. Более того, одни заносят в элитные когорты фамилию конкретного учёного, а другие не считают его таковым. И оба мнения объективно могут быть на принципах безобидного сосуществования.

Теперь из сферы более стыковочной с обозначенной моим сообщением. Коммунистическая партия. Правящая партия с действительно действовавшими соответствующими атрибутами. Когда было настоящее Политбюро ЦК, его состав можно было бы отнести к элите в том плане, что заседавшие в нём решали всё и вся, так как по Ленину без ЦК ни один вопрос решаться не мог. При всей черноте в эту элиту входил Сталин, Берия. Безусловно, Троцкий. Естественно, расстрелянный идеолог партии и одновременно оппозиционер Бухарин. И другие на слуху поимённые. Но и здесь «звание» элита было сугубо общим, не стандартным, не «штатным»; ощущение элиты было дифференцированным, самочувственным, самоосознаваемым. Как честный коммунист я со слезами прощался со Сталиным, и невольно возникала мысль: что будет с нами? Но эти же слова - «что будет с нами?» - говорила мне одна столь же честная советская работница, услышав до официоза от доступных лиц, что умер Брежнев.

Интересно и то, что я в возрасте ребёнка знал имена-отчества «великих», для меня это была вершина общества, государства. Представление «элиты» (высшего, близко к идеальному) выражалось в образованности, эрудированности, энциклопедичности. Что-то близкое к этому можно отнести на ленинское правительство и к ленинской когорте в сталинские времена. После возвращения в отечественную историю её достойных творцов я перечитал многое из бухаринских трудов, издал два сборника работ Н.И. Бухарина по вопросам, связанным с жизнедеятельностью молодёжи и молодёжного движения (в том числе и в Фонде Н.И. Бухарина), и книжку с анализом этих работ, мыслей крупнейшего коммунистического идеолога. (Хотя бы в скобках придумаю такой термин - одного из элиты марксистской, коммунистической теории).

То же просто замечание. Как известно, после всяческих обвинений и наветов в высшей политической элите Вячеслава Михайловича Молотова послали (сослали, так будет точнее) послом в Монголию. Мой сосед в это время работал в советском посольстве. И вот он мне говорит: «А Молотов-то умный мужик». Как будто подвергнутый экзекуции режима должен быть бурачком.

Как член партии коммунистов, комсомольский и издательский работник для меня по мысленному представлению таким же был М.А. Суслов, ведь это идеолог компартии, один из «продолжателей» дела Маркса и Ленина, по должности развивавший коммунистическую теории в новых условиях. А потом вышел сборник его произведений - это было моё большое разочарование именно как об идеологе такой мощной партии, продолжателей «передовой» теории. А ведь он по всем канонам входил самую-самую партийную и даже политическую элиту советского общества.

Что же касается современности, видимо в силу моей беспартийности, то я не смогу назвать идеолога великой России и столь же великой Русской идеи. А ведь всё это неотъемлемая часть теории и практики, исходная при обращении к понятию элиты.

Кому нравится термин «элита», «пусть говорят» об элите, а я думаю, что проще и без помарок о всех «великих» говорить как о руководителях страны и партии.

Кстати, о партии. Телевидение нам высвечивает лица и озвучивает умно банальные фразы высших чиновников современной незаслуженно называемой партии власти, рангом от Грызлова и пониже. Мне сейчас в принципе безразлично, даже с КПСС я бы и близко не ставил единороссов («едино-» ли?), но, простите, Володина, хоть он и доктор наук, и его ранга чиновников с партийными должностями и мандатами народных депутатов я ни за что даже в просторечии для себя лично элитой не назову.

Вот я и подбил почву перейти к обозначенной мне теме: «Элита молодежных организаций: к вопросу о применимости термина».

Сразу обозначу мою позицию практика и исследователя молодёжного движения - термин «элита» справедливо не применялся в нашей стране, когда действительно было молодёжное движение, а не пародия на него, как бы я обозначил совремённую ситуацию.

Могу с твёрдым обоснованием говорить, что всякая «верхушка» молодёжных коммунистических, меньшевистских, эсеровских, скаутских, студенческих организаций вырастала из массы, из деятельности, из оценки самой молодёжи. Не буду засорять разговор всякого рода ошибками, которые, конечно же, были, как и везде, и всегда.

Обращусь к истокам молодежного движения на поле победы Октябрьской революции. По скрупулёзным подсчётам покойного профессора А.Я Лейкина действовало не менее трех с половиной десятка разных цветов и оттенков организаций. Большевикам, партия которых таранила путь к правящей или правительственной, конечно же, нужна была своя придворная организация, как потом она же назовёт комсомол «подсобной организацией». Вопрос был настолько судьбоносным для революции, что к нему обратил свой взор и ум стратега и тактика В.И. Ленин, им занимались самые близкие к нему такие же коммунистические высокопоставленные лица, даже революционерка супруга. И вот что показательно (памятуя - «элита») - ни истинно великий, ни его партия и правительство не вмешивались в формирование, тем более назначенчество «головки» создаваемой пролетарской юношеской организации; партия не навязывала и даже не рекомендовала своего ставленника в лидеры создаваемой организации. Активно в молодёжном движении проявлял себя Лазарь Шацкин, которого знали как молодежного вожака и который своим умом мог обрисовать методологию образуемого коммунистического союза, партии не подчиненного, а только солидарного с ней. Более того, при явном демократизме он не стал первым лицом в руководстве. Я приклоняю голову перед этим (казённо говоря) выдающимся деятелем российского и международного молодёжного движения, фактически первым его теоретиков. Шацкин и его сподвижники явили не первую комсомольскую элиту, а коллектив единомышленников, преданных делу коммунизма, за что сталинское преступление привело их в последствие к гибели с клеветническими ярлыками. Пётр Смородин и многие другие выдвигались из рабочей среды самой этой средой, не носили они интеллигентских галстуков и не блистали даже российским образованием. По разрабатываемым современными учёными критериям, конечно, они не были элитой, но были настоящими вожаками, лидерами, любимцами тех, кому служили верой и правдой.

Их имена в списках расстрелянных и на добрую память народа реабилитированных. И я бы не называл их элитой, они были рядовыми громадного по масштабу и значимости актива молодого поколения, так ими любимой страны.

Вершил эту когорту Александр Васильевич Косарев. Может для условности элитоведения и нужно имя отчество, но его знал и млад и стар как Сашу Косарева. Вся его недолгая, но многозначительная жизнь прошла в среде молодёжи, в комсомоле - ступенька за ступенькой, не оступаясь. Он был верен Отечеству, Компартии и лично Сталину, как коммунист проводил компартийную политику с комсомольским забралом. К сожалению, это последний руководитель комсомола высшего уровня, с которым мне не довелось быть знакомым, а вот со всеми последующими работал, встречался, знал лично, а поэтому ощущаю возможную элитность.

Вот Косарева на комсомольском съезде напрямую называли вождём молодёжи и комсомола. Для такой характеристики эта выдающаяся личность вполне приемлема. Он зажигательно выступал, был симпатичен сам собой. При нём комсомол добился успехов на всех «фронтах социалистического строительства», в воспитании молодежи, конечно, в духе государственной идеологии. Я называю его дважды жертвой культа личности - он выполнял и с энтузиазмом указания по разоблачению так называемых врагов народа; но и сам был оклеветан и расстрелян.

Еще одним (и последним) вождём молодежи и комсомола я именую Сергея Павловича Павлова. Его период (1959 - 1968 годы) был, опять по моим оценкам, по активности, боевитости, авторитетности последним в судьбе комсомола. Всё лучшее, что можно сказать о Косареве, напрямую применимо и к Павлову. Да, он не сумел закончить институт до вхождения на комсомольский олимп, он имел личные промахи, но это действительно гигант в комсомольской плеяде. Ему не было тридцати, когда его с поста первого секретаря Московской организации избрали первым секретарём всесоюзного комсомола. Его молодость сочеталась с молодостью комсомольцев.

На смену его по инициативе и указанию сверху, от самого генсека партии Брежнева пришёл Е.М. Тяжельников, ему было аж сорок и протянул до почти пятидесяти, он был кандидатом наук на исследовании вклада генсека в освоение целины и последовательно вёл комсомол к бюрократизму - чего стоил только придуманный им всесоюзный Ленинский зачёт с проверкой знаний ленинской теории.

Я знал многих и многих секретарей ЦК комсомола, стоял с ними рядом, и душой понимаю, что это косвенно, в обыденном представлении элита, но научно аргументировано так сказать всё же нельзя. Это руководители, по существу работники высшего звена комсомола.

Тем более понятие «элиты» не спускал бы на республиканские и другие комсомольские организации.

В эти дни столкнулся не только с незнанием прошлой молодёжной элиты в общепознавательном плане, но и в практическом, извлекая исторические уроки. В Министерстве спорта, туризма и молодёжной политики Российской Федерации получал нагрудный знак «Почётный работник сферы молодёжной политики Российской Федерации». Спросил у ответственного государственного служащего знает ли имена первый секретарей ЦК ВЛКСМ - С.П. Павлова (к тому же он был ещё председателем Государственного комитета СССР по спорту), Б.Н. Пастухова. Ответ - нет! Вот и историческая память, и знание истории как предтечи современной государственной молодёжной политики.

Совершенно не приемлю мнение о том, что Высшая комсомольская школа при ЦК ВЛКСМ готовила комсомольскую элиту. ВКШ являлась высшим учебным заведением. Это было ведомственное (негосударственное) учебное заведение, поэтому оно готовило обычные кадры для комсомольских комитетов. И это ни в коем случае не была элита. По распределению, которое осуществлялось ведомством (то есть Центральным Комитетом ВЛКСМ), выпускники попадали на различные участки комсомольской работы, в том числе и в ЦК, на вакантные места и в основном в территории, из которых их посылали на учёбу. ВКШ выпускало специалистов таких категорий - с высшим образованием, со вторым высшим (политическим) образованием, кандидатов и докторов наук. В дипломе о высшем образовании указывалась специальность истории и коммунистического воспитания. Специальное образование и плюс навыки организаторской комсомольской работы способствовали тому, что выпускники ВКШ впоследствии назначались на партийную, советскую, профсоюзную работу. Но, повторяю, целью обучения не было формирование комсомольской элиты.

На конференции прозвучало и о подготовке педагогической элиты. Имелось в виду, что в курском педагогическом институте в советское время было отделение историков-педагогов. В программе обучения, естественно, большее, чем обычно, уделялось внимания идеологическим вопросам, а выпускники могли заниматься преподаванием истории, вести работу по коммунистическому воспитанию. Но это также не подготовка педагогической элиты. То, что выпускники этого отделения приглашались на комсомольскую и партийную работу, говорит уже о личных качествах людей, их подготовке, способностях вести организаторскую, практическую работу.

В то же время в свете рассматриваемого вопроса следует отметить, что лидеры комсомола от всесоюзной и практически до первичной организации избирались в соответствующие партийные и советские органы, имели право и возможности влиять на решение вопросов жизнедеятельности молодёжи. Тем самым они входили как бы в руководство этих организаций, если хотите, в действовавшие партийные и государственные элиты.

 

Закончу выступление памятью выдающегося русского поэта Андрея Андреевича Вознесенского, с которым в эти минуты в Центральном доме литераторов идёт прощание.

В отношении этого человека партийная верхушка, здесь можно сказать и партийно-государственная элита проявила самые грязные действия. История навечно запечатлела грубейшие слова первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева в адрес поэта за его искренние мысли о стране, народе, которым он был предан до мозга кости.

Вчера, 3 июня в передаче «Пусть говорят» поэт Андрей Дмитриевич Дементьев вспоминал, как партийная элита запрещала публиковать поэта. Он привёл разговор двух представителей советской элиты - В.В. Щербицкого, руководителя Компартии Украины, и Е.М. Тяжельникова, первого секретаря ЦК ВЛКСМ, о запрещении публикации произведений Вознесенского. Это был 1969 год. Но наперекор мнению партийных и комсомольских аппаратчиков руководители издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» нашли выход - на издательской бумаге, которая строго лимитировалась ЦК КПСС, отпечатали книгу Андрея Вознесенского «Тень звука» в Минске в полиграфкомбинате им. П. Коласа Государственного комитета Совета Министров Белорусской ССР по печати.

Вот эта книга. Прочту дарственный автограф как свидетельство этого факта: «1970. С самыми сердечными пожеланиями и благодарностью от автора - Андрей Вознесенский».

Так могу ли я верхушку ЦК КПСС и её окружение считать подлинной элитой? Нет. Элита, элитное - значит лучшее, высоконравственное, одарённое, данное Богом и матерями с отцами. Элита категория особая, выходящая за рамки кадров, государственных и партийных руководителей.

С.В. Алексеев,

доктор исторических наук,

заведующий кафедрой истории МосГУ

Этнический состав дружинной знати киевской эпохи:

к проблеме реконструкции

 

         Вопрос об этническом составе правящей элиты Киевской Руси - один из дискуссионных в науке. В немалой степени дискуссионность эта связана с острыми спорами вокруг «норманнской» проблемы. Однако сам вопрос гораздо шире и имеет прямое отношение к общей проблематике складывания ранних государств, формирования их правящих классов. Довольно часто обращается внимание на то, что элита в позднепервобытных и раннегосударственных обществах перешагивает границы «своего» этноса, складывается на межэтнической основе. Появление подобных полиэтничных общественных групп является важным признаком складывания новых государственных и социальных организмов, не скованных родоплеменной ограниченностью.

Рассмотрим проблему этнического состава древнерусских господствующих слоёв на основе сугубо источникового материала.

Данные письменных источников по интересующему нас вопросу довольно ограничены. По сути, чаще всего наши возможности сводятся к определению происхождения того или иного антропонима, тогда как происхождение носителя имени остаётся загадкой. Нередки, очевидно, были случаи сочетания неславянских и славянских имен в одной семье. История правящего дома Рюрика в этом отношении показательна, но не уникальна. С утверждением христианства, по мере распространения крестильных имен, и такая возможность для анализа постепенно начинает отпадать. В середине - второй половине XI в. уже довольно высок процент известных по именам бояр с христианскими именами.

Указания на конкретное этническое происхождение чрезвычайно редки, могут быть пересчитаны практически по пальцам. Так, летописцы отмечают, что отрок князя Бориса Георгий был венгром[60], митрополит Иларион русином[61], киевский военачальник Иванко Захарьич хазарином[62]; в Киево-Печерском патерике оговаривается варяжское происхождение благотворителя монастыря боярина Симона[63]. Впрочем, такого рода упоминания уже о чём-то говорят. Все они относятся к XI - началу XII вв., когда для знати и дружины нормой являлось именно русское происхождение - что следует и из самих подобных упоминаний. С другой стороны, для высшего духовенства в XI в. нормой являлось происхождение греческое - и избрание митрополитом «русина» в 1051 г. специально оговорено.

Перейдём к конкретным свидетельствам источников. Для периода до начала X в. мы можем судить о составе правящего слоя тогдашней «руси» в основном по именам родоначальников династии Рюриковичей (Рюрик, Синеус, Трувор, Олег, Игорь) и их соперников (Аскольд, Дир). Получающаяся картина вполне совпадает с летописным преданием об приходе дружинной знати в славянские земли «из варяг». Отметим сразу, что разделяем практически единодушное мнение филологов о скандинавском происхождении перечисленных имен. Но отметим и то, что сам по себе этот вывод малозначим в концептуальном плане. Во-первых, скандинавские имена могли носить и основательно ославянившиеся потомки выходцев VIII или начала IX в. Во-вторых, что гораздо существеннее, для серьёзного анализа более интересны были бы данные по элите восточнославянских племён того времени в целом. Ведь «Русь» IX в. представляла собой лишь одно из примерно десятка политических объединений в восточнославянских землях. А об этническом составе дружины, например, древлянского или волынского племенного союза в письменных источниках данных нет. В-третьих, княжеский ономастикон - вовсе не то же самое, что ономастикон элиты в целом.

Основной интерес для нас представляют, таким образом, данные за X-XI вв., т.е. за тот период, когда можно уже говорить о складывании и затем расцвете Древнерусского государства в собственном смысле слова. Парадоксальным образом письменные источники дают больше информации о составе элиты на первом, ещё весьма раннем этапе этого процесса. Обязаны мы этим парадоксом сохранению в составе «Повести временных лет» серии русско-византийских соглашений: 906/7, 911 и 944 гг. Все они (включая фрагментарно сохранившееся полевое соглашение 906/7 г.) включают перечень отправленных для заключения послов, а договор 944 г. - также не менее объёмный перечень отправителей послов (т.е. русского «княжья») и купцов.

Соглашение 906/7 гг.[64] свидетельствовали от имени князя Олега Карл, Фарлоф, Вельмуд, Рулав и Стемид. Все пять имен с очевидностью неславянские, четыре надёжно опознаются как скандинавские (собственно Карл, Фарлаф, Вермунд, Хролаф); пятое производит впечатление искаженного, но тоже германского по происхождению. Договор 911 г.[65] включает те же (иногда в иных формах), но и новые имена: Карлы (т.е. сканд. Карли), Инегелд, Фарлоф, Веремуд (более точно), Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Рюар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид (или Стемир). Из 15 имён не имеют ясных скандинавских этимологий только три (Карн, Актеву, Стемид/Стемир). Остальные известны: Карли, Ингельд, Фарлаф, Вермунд, Хролаф, Гуди, Хроальд, Фрейлаф, Хроар, Трёнд, Лейдольф, Фаст. Таким образом, если судить о составе дружины по договорам с Византией начала X в., можно было бы заключить (с учётом и скандинавских имён киевских династов - Олег, Игорь, Ольга), что славянских имён в ней не было. При этом минимум 80% известных из тогдашних договоров имён дружинников - скандинавские.

Но о чём говорят эти данные на самом деле? Строго говоря - только о составе древнейшего «дипломатического корпуса» Руси. Естественным образом вспоминается и известие Бертинских анналов о том, что посольство русов в Византию в 838-839 гг. состояло из шведов[66]. Хотя не вызывает сомнений, что и то, и другое в совокупности ставит вопрос о высокой удельной доле скандинавов в составе первоначальной «руси» (наряду со множеством других свидетельств). Однако для точной статистики состава дружины этих данных едва ли достаточно. Не забудем, что два-три имени остаются совершенно неидентифицированными. Предлагались самые разные, в том числе и фантастические их интерпретации, которые не имеет смысла перечислять - поскольку они не приведут к положительным заключениям. Наиболее логичны в качестве дополнительных неславянских элементов в русской дружинной знати и тогда, и позднее финский, балтский и тюркский.

Перейдём к более информативному договору Игоря 944 г.[67], который уже становился предметом нашего рассмотрения в другой работе. В частности, там проводится соотнесение князей-отправителей посольства с конкретными городскими центрами ранней Руси[68]. Этот высший уровень русской знати представлен следующими именами: Игорь, Святослав, Ольга, Игорь (племянник Игоря по матери), Володислав, Передслава, Сфандр (названа «женой Улеба»), Турод (сканд. Тородд), Арнфаст, Сфирк (Стирринг), Акун (Хакон, также племянник Игоря), Студек/Тудко (Стеддинг), Турд/Тудор (Торд?), Ерлиск (Эрлинг), Войко, Аминд (Амунди), Берн (Бьёрн), Гунарь (Гуннар), Алдан (Хальвдан), Клек (Клакк), Етон, Алвад Гуд (видимо, составное имя вождя, отправившего посла Сфирку, - Халльвард «Добрый»), Туад, Ута (Отта). Всего 25 имен (считая Улеба), из них 19 скандинавских, 2 (Етон, Туад), скорее всего, искажённых от германских или скандинавских, 4 (Святослав, Володислав, Передслава, Войко) славянских. Таким образом, если строго формально судить по ономастикону, то не менее 76% знати высшего, княжеского уровня были в середине X в. скандинавского происхождения.

Но при более внимательном взгляде столь ярко «норманистская» картина начинает трескаться. Сын «скандинавов» по именам - Игоря и Ольги - носит славянское имя Святослав, знаменуя начало окончательной славянизации правящей династии. Ольга происходила из-под Пскова, и едва ли была скандинавкой; само имя она скорее получила уже в Киеве в честь Олега. Игорь и Акун являлись племянниками великого князя по матери, отец же их неизвестен, как и то, был ли он соплеменником Рюриковичей. Имя «Хальвдан» - «полудан» - традиционно и в самой Скандинавии давалось полукровкам. Среди подвластных Игорю князей не назван своим явно славянским именем-титулом древлянский Мал, который, скорее всего, носил наряду с ним и «престижное» родовое скандинавское имя[69].

Картину можно дополнить сведениями собственно летописного текста о первых вельможах Игоря. Воеводой его был Свенельд[70] (Свейнальд), а кормильцем его сына Святослава Асмуд[71] (Асмунд). Однако сыновья Свенельда носят, как и сын Игоря, совершенно славянские имена - Мстиша[72] и Лют[73].

Второй уровень русской знати 944 г. представлен собственно именами послов: Ивор (Ивар), Вуефаст, Искусеви, Слуды, Улеб (от Олейв), Каницар, Шихберн (Сигбьёрн), Прастен (Фарстейн?), Либи (т.е. лив), Грим, Прастен (другой), Кары (Кари), Каршев, Егри (Эгир), Воист, Истр, Прастен (уже третий), Явтяг (т.е. ятвяг), Шибрид (Сигфред?), Кол (Коль), Стегги, Сфирка, Фудри (Тьодрек?), Мутор. Здесь мы видим уже гораздо более сложную картину. Из 24 имён более или менее достоверно германо-скандинавских только 15 (62,5%). При этом ряд сомнителен, крайне редок, скорее имеет не скандинавский, а западногерманский облик (Шибрид/Сигфред). Встречающееся трижды (!) имя «Прастен», хотя относительно надёжно разлагается на скандинавские компоненты, но в самой Скандинавии совершенно неизвестно. Многое можно списать на двойную (греческую - древнерусскую) языковую передачу и ошибки писцов, но общей картины это, видимо, не изменит. Удельный вес людей со скандинавскими именами в массах княжеских дружин был явно ниже, чем в кругу князей и вельмож. К тому же многие из них, вероятно, уже не были скандинавами и носили характерные для «метисов» специфические имена.

Некоторые имена (Слуды, Воист) славянские, если и искажённые. Другим (Искусеви, Каницар) предлагались финские этимологии. К финским именам по сути относится и Либи/Лив - от прибалтийско-финского племени ливов. Наряду с «Ятвяг» (балтский этноним) это первый на Руси пример именования человека по родному племени его самого или ближайших предков. Имена Каршев, Истр, Мутор совершенно загадочны. Скандинавское или славянское в них найти трудно.

Несколько более «норманнским» было общество купцов-«гречников», сопровождавших посольство, что, впрочем, неудивительно. Их имена: Адунь (Адне), Адулб (Адульф? - неизвестное имя), Иггивлад (Ингивальд), Улеб, Фрутан (Фрода), Гомол (Гамаль), Куци, Емиг (Эймунд?), Турбид (Торблауд), Фурстен (Фрейстейн), Бруны (Бруни), Роалд (Хроальд), Гунастр (Гуннастр), Фрастен (Фрейстейн или «Прастен»?), Игелд (Ингельд), Турберн (Торбьёрн), Моны (Мани), Руалд (Хроальд), Свен (Свейн), Стир (Стирр), Алдан (Хальвдан), Тилен, Апубексарь, Вузлев (Аслейв? Ослейв?), Синко Борич. Последнее, явно славянское имя, принадлежит владельцу известного взвоза в Киеве[74] - и это единственный купец, отмеченный отчеством. Последнее, видимо, свидетельствует о близости к самым верхам дружины. Всего имён 25, при одном славянском 21 (84%) скандинавское или «метисное» (показателен на самом деле «Иггивлад» - второй компонент скорее ославяненный). Три имени (Куци, Тилен, Апубексарь) неясны, последнее считается финским. Преобладание на пути «из Варяг в Греки» норманнов или полунорманнов в принципе при любых условиях неудивительно. Но и особый статус славянина Борича, свидетельствующего договор последним, но в почётной позиции, показателен.

К именам владельцев киевских дворов этого времени можно добавить Олму, строителя церкви св.Николая на Аскольдовой могиле[75]. Это имя обычно этимологизируется в связи с кочевническими языками. Схожие имена известны в IX-X вв. у мадьяр и волжских болгар.

Для времён Святослава наши данные об ономастиконе знати гораздо более ограниченны. Если говорить о княжеском роде, то двое из троих сыновей Святослава (Ярополк, Владимир) носят славянские имена, и только один (Олег) скандинавское. Невозможно сказать, насколько это было характерно для новых пришельцев из-за моря, таких, как полоцкий князь Рогволод (Рёгнвальд) и туровский Туры (Торир?). Из детей Рогволода единственная известная дочь Рогнеда (точнее Рогнедь), жена Владимира Святославича, носит скандинавское имя (Рагнид).

Высшие вельможи Святослава, известные и из русских, и из византийских источников, носят ещё скандинавские имена. Это упомянутые уже Свенельд[76] и Асмуд, а также известные из византийских хроник[77] Икмор (Ингмар) и Сфангел (Стейнкель). В то же время в летописи в связи с событиями 969 г. упоминается «воевода той стороны Днепра» (т.е. Левобережья) Претич[78], явно славянин.

Окончательный сдвиг в боярском ономастиконе происходит при сыновьях Святослава. Свенельд был приближён ещё и к Ярополку, но воеводой того был Блуд, а приближённым «милостником» - Варяжко, - судя по имени, варяг нечистокровный и скорее по матери. Среди известных по именам княжеских приближённых этих лет - также Лют Свенельдич[79] и, видимо, брат его Мстиша.

Достаточно богатые данные о княжеском и боярском ономастиконе времён Владимира показывают окончательное торжество славянского начала. Из 12 сыновей Владимира только 1 (Глеб) носит отдалённо скандинавское по происхождению имя, остальные - славянские. Все известные имена дочерей (Предслава, Премислава, Добронега) тоже славянские. Княжеский воевода при Владимире и Святополке (984-1016 гг.) носит имя-прозвище Волчий Хвост[80]. Впрочем, возможно, собственным его именем было древнее родовое «Олег» - так именуется воевода Владимира 989 г. в его «Особом житии»[81]. Другие ближайшие придворные Владимира - его дядя по матери, новгородский наместник Добрыня Малкович и бывший воевода Блуд (Буды), ставший кормильцем Ярослава Владимировича. К высшей знати времён Владимира относился и новгородский боярин Остромир, именно тогда, скорее всего, вступивший в свойство с Рюриковичами[82]. Во всяком случае, у сына Остромира Вышаты, будущего новгородского воеводы, уже в 1016 г. или около того родился сын Янь.

 «Бояричи» из княжеской резиденции в Вышгороде, посланные в 1015 г. Святополком Окаянным убить его брата Бориса, носят имена Путша, Талец, Елович и Ляшко. Убийца же, посланный им к другому брату Глебу - Горясер[83].

Конечно, в дружинах Владимира и его сыновей были и иноплеменники, о чём достаточно свидетельств и в летописях. Известно, что Владимиру служили варяги (и были в основном удалены им из Киева), что воспитанником князя был будущий конунг Норвегии Олав Трюггвасон, что варяги были и в дружине Святополка. В дружине Бориса Владимировича служили отроки-венгры братья Георгий и Моисей[84]. Однако очевидно, что ситуация по сравнению с предшествующим периодом меняется кардинально. Теперь верха дружины, наследственное боярство, состоят из бесспорных славян, а иноземцами комплектуется в основном «рядовой состав», и то лишь отчасти.

Такая же картина, очевидно, сохранялась и при Ярославе Мудром, - последнем правителе единого Киевского государства. Его известные нам по именам бояре - Блуд, Коснятин Добрынич, Иван Творимирич, Остромир, Вышата Остромирович (можно добавить ещё сыновей последнего Путяту и Яня). От времён Ярослава у нас достаточно много данных и о скандинавах на русской службе. Некоторые из них - как наместник Ладоги Рёгнвальд Ульвсон или изгнанники из норвежского королевского рода - могли занимать неоспоримо высокое положение. Однако большому количеству сведений о них мы обязаны исключительно подробности скандинавских саг. Есть основания полагать, что число скандинавских выходцев при вёдшем активную политику в Скандинавии Ярославе возросло. Но нет оснований полагать, что они сколько-нибудь были сопоставимы числом с местными уроженцами.

Итак, данные ономастикона и редких прямых упоминаний происхождения в письменных источниках позволяют заключить, что на протяжении X в. происходит нарастание «славянского» (условно) элемента в ущерб «скандинавскому». Однако преобладание скандинавского (без кавычек) элемента в ранней «руси» весьма спорно, поскольку неизвестно достоверно происхождение носивших норманнские имена людей.

Одно время большие надежды в прояснении ситуации возлагались на археологические источники. Действительно, изучение дружинных могильников X - начала XI века принесло немало полезных материалов, показывающих разноплеменной состав русских дружин того времени. В дохристианской погребальной обрядности дружинной знати встречаются достаточно чистые примеры как скандинавских, так и славянских, а временами и иных захоронений. Однако намного чаще (что для разноплеменной среды неудивительно) встречается смешение разных этнических форм обрядности. При значимости Гнёздовского могильника для анализа норманнского присутствия, численность норманнов в Гнёздове оценивается в 5% против славяно-балтского большинства. Однако это общая численность, тогда как среди «богатых» жителей града скандинавов и их потомков, кажется, было больше. В итоге материалы памятника активно используются как «норманистами», так и «антинорманистами»[85]. Во всяком случае, эта статистика позволяет скорректировать картину, создаваемую письменными источниками. Иная, более «про-норманнская», ситуация в Ладоге - но Ладога оставалась центром скандинавского присутствия на протяжении всей своей ранней истории и едва ли типична для Руси уже X в. и даже конца IX. Обоснованность любых однозначных выводов на столь зыбком материале стремится, естественно, к нулю. Находки скандинавских рунических надписях в дружинных градах IX-X вв. позволяют только ещё раз вспомнить и пожалеть о бесписьменности древнеславянской культуры. Кириллическое письмо на Руси лишь начинает распространяться к середине Х в.

Итак, в распоряжении науки нет стопроцентно убедительных данных о соотношении разных этнических элементов в древнерусской элите IX - X вв. Единственное, что можно утверждать с уверенностью, - это наличие в её составе более или менее значительного процента людей со скандинавскими корнями, наряду со славянами. К концу Х в., во всяком случае, происходит почти полная славянизация правящей элиты, и она обретает собственно русское этническое лицо.


В.Н.Егошина

кандидат исторических наук, доцент,

профессор кафедры истории МосГУ

О некоторых проблемах «вестернизации» российской элиты

в XVI-XIX вв.

 

 Процесс «Вестернизации» или «европеизации» правящей элиты в России длился не один век и сопровождался серьезными структурными и социокультурными проблемами. Процесс этот был неизбежным и был обусловлен увеличившимся и все более глубоко осознаваемым военно-технологическим отставанием страны от Западной Европы. Данный процесс подкреплялся также торгово-экономическими соображениями.

 Начинались отношения Московского государства с Западом задолго до Ивана Грозного, но при нём они возобновились как бы «с чистого листа». Русские люди забыли о долгом и равноправном сотрудничестве и взаимоотношениях Киевской Руси и Запада, в которых они выступали равноправными партнерами. Как отмечают голландские историки в сборнике статей «Русско-голландские отношения до 1917 г.», изданной в Гронингене в 1993, «в средние века Россия воспринималась как далекая, но обычная европейская страна. Это изменилось после монгольского нашествия и только около 1500 г. Россия вновь появилась вновь, но уже как варварская, полуазиатская страна, которая не могла восприниматься как часть цивилизованного мира».

 Изменилось и восприятие европейцев русской элитой. Для русских людей XV-XVII вв. европейцы в первую очередь были представителями католицизма - врага «истинного христианства» - православия, еретиками. Подозрения и недоверие русских усугублялись различиями в одежде, манере поведения, обычаях. В этот период даже высшие русские сановники, вынужденные общаться с иноземцами по роду своей деятельности и вполне сознающие необходимость заимствования западных технологий и знаний, после встреч с европейскими дипломатами, купцами, лекарями обязательно мыли руки и читали очищающие молитвы. В отношении русской элиты причудливо сочеталось признание превосходства Запада в сфере военно-промышленной и научной с чувством превосходства над ним в сфере морально-этической и исторической. Идеи о «Москве - третьем Риме» и о православии как единственно верной версии христианства не позволяли относится к европейцам как к равным партнерам, союзникам.

 Постепенная «вестернизация» русского общества, прежде всего, его верхнего слоя началась со времен Ивана III, после женитьбы которого на Софье Палеолог в Москве появилось множество итальянцев, греков, немцев. При Иване Грозном их сменили голландцы и англичане, которые активно торговали завязывали деловые контакты в Поморье, Вологде, Ярославле, Нарве, Новгороде. В ходе Ливонской войны многочисленные пленные зачислялись на службу, в том числе военную. Некоторые из них стали активными опричниками. Остальных расселили в Костроме, Нижнем Новгороде, Угличе и других городах. Все это оказывало влияние на русских людей и, прежде всего, на высшее дворянство, боярство, богатых русских купцов.

 При Годунове и первых Романовых обстановка для иностранцев стала еще более благоприятной, поскольку проблема военно-технологического отставания от Запада стала еще более актуальной. Альтернативы приглашению западных «учителей» не было, а их призыв в Москву не мог не сопровождаться распространением в России чужой культуры. Власти вынуждены были приглашать в Москву все больше иностранцев. Необходимы были люди, способные усвоить западные знания и руководствоваться ими в своей деятельности по укреплению Московского государства. Таких людей можно было набрать лишь из одного источника - верхнего слоя русского дворянства. К нему относились, прежде всего, представители столичного дворянства, численность которого составляла примерно 5-7 тыс. человек. Они носили служебные звания стольников, стряпчих, дворян московских и жильцов. Столичное дворянство состояло из знатных служилых фамилий и постоянно пополнялось людьми из провинциального дворянства. Это был двор царя.

 Из числа столичных дворян набирали офицеров, которых ставили рядом с иноземцами во главе полков нового строя, из них же набирались ученики в новые латинские школы. Сравнительно гибкое и послушное столичное дворянство уже в царствование царя Алексея Михайловича выдвинуло из своей среды первых приверженцев западного образа жизни, таких как князь Хворостинин, бояре Ордин-Нащокин и Ртищев. Феномен этот вполне объясним. Ученики, стремясь, пусть и неосознанно, подражать учителям, наряду с техническими и научными знаниями перенимали и их культуру, воплощенную в европейских книгах, европейском обустройстве жилища и быта, европейской одежде, европейских формах развлечений.

 Однако, ускоренная «вестернизация» стала тяжелым испытанием для менталитета большинства представителей русской элиты. Мало кто мог подобно царю Алексею Михайловичу мирно сочетать редкую набожность с пристрастием к музыкальным и театральным представлениям на иноземный манер. Западная культура, проникавшая в повседневность, русским религиозным благочестием отторгалась, с представлением о чистоте веры, позволявшей Руси претендовать на роль «Третьего Рима», не соотносилась.

Именно реформы Петра Великого в корне изменили отношение русской элиты к Западу, положили начало ее форсированной «европеизации». Последствием этого было еще больший раскол русского общества. По оценке В.О.Ключевского, уже в XVII в. западное влияние начало разрушать нравственную целостность русского общества. «Оно не проникало в народ глубоко, но в верхних классах общества, по своему положению наиболее открытых для внешних влияний, оно постепенно приобретало господство.... Русское общество, неодинаково проникаясь западным влиянием во всех своих слоях, раскололось».

А.А. Инков

кандидат исторических наук, доцент,

доцент кафедры истории МосГУ

Статус и функции великого киевского князя

в XII - XIII вв.

 

В конце первой трети XII в. русские земли вступают в период удельной (феодальной) раздробленности. Относительно единое в прошлом Древнерусское государство разделяется на ряд крупных уделов-княжеств, которые, в свою очередь, постепенно также начинают дробиться на более мелкие части. Однако, несмотря на то, что каждое княжество в тот период стремилось проводить самостоятельную внутреннюю и внешнюю политику, между ними по-прежнему сохранялись тесные политические, экономические, социальные и культурные связи. Во всех русских землях продолжали править князья, принадлежавшие к различным ветвям одной княжеской династии Рюриковичей. Вследствие этого на протяжении всего удельного периода в русских землях шла непрерывная борьба центростремительных и центробежных тенденций, сопровождавшаяся постоянными попытками отдельных князей восстановить единство страны, но уже только под своей властью.

Центральное место в межкняжеских столкновениях занимал Киев. С наступлением удельной раздробленности территория собственно Киевского княжества стала ограничиваться преимущественно землями в правобережье Днепра. Несмотря на это, Киев по-прежнему был большим экономическим и культурным центром. Он оставался номинальной политической и религиозной столицей Древнерусского государства. Несмотря на свои небольшие по сравнению с другими княжествами размеры, Киевская земля была одной из наиболее густонаселенных и экономически развитых областей Руси. Она имела многочисленное население, играла важную роль в обеспечении торговых связей Руси со странами Западной и Восточной Европы, Балканским полуостровом, Половецкой степью, Кавказом, арабским Востоком. Киев оставался главным символом целостности Руси, а правивший в нем князь, традиционно именовавшийся великим, считался «старейшим» (то есть главным) среди всех прочих князей сильно разросшегося к середине XII в. рода Рюриковичей. Не случайно князья, боровшиеся в ходе усобиц за реализацию программы единства русских земель, связывали ее успехи с необходимостью овладения Киевом[86].

Несмотря на то, что в удельный период великий киевский князь номинально оставался главой государства, в его статусе и выполняемых им функциях не могли не произойти существенные изменения. Главные из них были связаны с тем, что к середине XII в. политическая структура страны утратила форму и содержание раннефеодальной единовластной монархии, при которой великий князь единолично управлял русскими землями и мог по своему усмотрению сажать или свергать с тех или княжеских столов своих родственников. Ей на смену пришла монархия времен удельной раздробленности, которая была по своей структуре федеративной. При такой монархии Русская земля стала рассматриваться как совместное владение основных, сильнейших и авторитетнейших князей (прежде всего глав выделившихся к тому времени в рамках единого рода Рюриковичей княжеских кланов - Мономаховичей, Ольговичей, Мстиславичей, Рогволодовичей и др.), стремившихся сообща решать спорные вопросы внутренней и внешней политики[87]. Несмотря на то, что киевский князь по-прежнему официально считался главой государства, фактически теперь по своему статусу он был не более чем первым среди равных в ряду русских князей и уже не мог как прежде принимать самостоятельные решения по ключевым проблемам жизни страны.

На положение великого киевского князя в удельный период влияло то, что Киевская земля, равно как и некоторые другие русские земли, не стала наследственной отчиной какой-либо княжеской ветви, а рассматривалась как общеродовое наследие всех русских князей. Великий князь выступал не столько верховным собственником земель, издавна тяготевших к Киеву, сколько временным их держателем[88]. В соответствие с лествичным порядком наследования власти, установленным при киевском князе Ярославе Мудром, занимать великокняжеский киевский стол должен был «старейший» по своим физическим данным и по положению в родовой иерархии из русских князей. Однако подобная система существовала не более чем в идеале. В практике межкняжеских отношений господствовало прежде всего право сильного, объективно опиравшееся на нечеткость генеалогического и физического старейшинства среди Рюриковичей, чему способствовало постоянное соперничество между отчинным и родовым порядками замещения столов, а также постоянная борьба между княжескими кланами за первенство[89]. В обстановке непрекращающихся усобиц, в ходе которых Киев и Киевская земля неоднократно становились разменной монетой, великокняжеский киевский стол занимал прежде всего тот князь, кто имел достаточно в своем распоряжении людских и материальных ресурсов для захвата верховной власти и отражения претензий на великое княжение других соперников. Длительность пребывания такого князя на киевском столе зависела от расстановки сил между княжескими кланами, наличия в его распоряжении военных и иных средств, поддержки вассалов и союзников, позиции киевской городской общины и, наконец, личностных качеств самого князя. Отсутствие этих условий неизбежно приводило к свержению киевского князя соперниками, но и они в случае занятия киевского стола могли удержаться на нем нередко только при помощи силы.

В середине XII в. все больше стала проявляться тенденция, при которой сильные владетели уделов стремились к достижению руководящего положения в стране и удержанию общерусского единства не посредством перехода в Киев, а при помощи утверждения в роли объединяющего центра столицы своего княжества. Наиболее последовательную политику в этом направлении проводили правители Владимиро-Суздальского княжества. В 1169 г. Киев был взят и разграблен войсками ряда южнорусских князей[90]. Хотя политическое и экономическое положение Киева не было серьезно подорвано этим погромом, он привел к тому, что правители наиболее крупных русских княжеств, по примеру киевского князя, стали именовать себя великими, ставя себя тем самым в равное с ним положение. Одновременно, стремясь подорвать значение Киева как общерусской столицы, владимиро-суздальский князь Андрей Боголюбский предпринял попытку перенести центр политической жизни Руси на северо-восток во Владимир-на-Клязьме и открыто стал добиваться признания «старейшинства» со стороны других князей, впервые в практике межкняжеских отношений не занимая киевского стола. В конце XII в. владимиро-суздальский князь Всеволод Большое Гнездо был признан «старейшим» среди Рюриковичей не только со стороны ряда русских правителей, но даже самим великим киевским князем[91]. Однако, в целом, несмотря на все эти коллизии, Киев продолжал сохранять свое положение в качестве общерусской столицы, а великий киевский князь сохранял за собой статус формального главы Древнерусского государства вплоть до начала монголо-татарского нашествия в 1240 г.

 В период удельной раздробленности XII - XIII вв. великий киевский князь обладал значительными властными полномочиями. Несмотря на фактическое разделение Древнерусского государства на отдельные княжества в его руках сохранялся ряд общегосударственных функций.

Только великий киевский князь мог выступить организатором и руководителем общерусских мероприятий. Так, например, ему принадлежала инициатива созыва общерусских княжеских съездов[92]. Обычно местом их проведения были Киев или какой-либо пункт Киевской земли[93]. Деятельность общерусских съездов носила нерегулярный характер. Как правило, к их созыву киевские князья прибегали в наиболее трудные для страны времена, при возникновении проблем, в той или иной степени затрагивавших интересы большинства русских земель. Главным в работе общерусских княжеских съездов был вопрос войны и мира с половцами[94]. Наряду с этим съезды обсуждали вопросы внутреннего устройства русских земель: предотвращение усобиц, обеспечение политической стабильности в стране и др.

Принятые на съездах князьями совместные решения закреплялись в нормах межкняжеского права. Хотя они по большей части не носили обязательного характера, некоторые из них все же признавались всеми князьями. Контроль за исполнением норм межкняжеских отношений, а также наказание их нарушителей осуществлялись главой государства, то есть великим киевским князем.

Так, по нормам межкняжеского права, выработанным съездами и договорами, князь, отказавшийся послать дружину на борьбу с половцами, лишался волости[95]. В 1127 г., собирая силы для войны с половцами, киевский князь Мстислав Владимирович обратился за помощью к полоцким князьям. Однако последние отказались помогать, заявив: «ты с Бонаком Шолудяком (главой половецких орд, одним из наиболее опасных и последовательных противников Руси - А. И.) здравствуйте оба и управляйте сами, а мы имеем дома что делать»[96]. В ответ Мстислав вторгся в Полоцкое княжество и изгнал полоцких князей из их владений[97].

Подобный случай, правда, с противоположным исходом, имел место быть в 1177 г. Посланные великим киевским князем Романом Ростиславичем русские полки потерпели поражение от половцев из-за того, что к ним не поспел на помощь со своей дружиной брат великого князя Давид. Возмущенный этим черниговский князь Святослав Всеволодович укорил Романа в несоблюдении ряда: «Брате! Я не ищу подъ тобою ничего же, но рядъ нашь такъ есть: оже ся князь извинить (провинится - А. И.), то в волость (т. е. ее лишается -А. И.), а моужь оу голову (жизни - А. И.); а Давидъ виноватъ»[98]. Роман не стал изгонять Давида, чем, по мнению Святослава, сам нарушил принятые договоренности и должен был понести наказание. В том же году он был изгнан из Киева, а Святослав стал киевским князем.

 Несмотря на далеко зашедшие процессы удельной раздробленности в русских землях, великий киевский князь номинально оставался верховным командующим военными силами Древнерусского государства. Особенно заметно роль великого князя в этом качестве проявлялась в войнах с половцами, постоянно угрожавшими своими набегами южным границам Руси. Великий киевский князь вместе с другими князьями должен был «жалеть Русскую землю», т. е. заботиться о ее безопасности[99]. Речь в данном случае шла прежде всего о защите Киевского и соседнего с ним Переяславского княжеств, образующих единую линию обороны по рекам Роси и Суле. Для защиты исторического центра русских земель от набегов кочевников киевский князь обязан был привлекать других князей, которым с этой целью он давал «доли» в Киевской земле[100], а также сам должен был приходить соседним правителям на помощь в случае опасности[101].

Наряду с защитой южных рубежей страны на великого киевского князя возлагались функции по обеспечению безопасности проходившего через половецкие степи южного отрезка знаменитого торгового пути «из варяг в греки», а также его многочисленных ответвлений[102]. Киевский князь должен был следить за тем, чтобы торговые пути не «перехватывались» кочевниками[103], не допускать грабежа торговых караванов, высылать в степь навстречу купцам, возвращавшимся в родные земли из других стран, воинов для их сопровождения в Киев.

В связи с начавшимся во второй половине XII в. половецким натиском на русские земли, киевские князья брали на себя заботу по организации ответных походов русских дружин в степь. Великий киевский князь определял круг князей, которых считал необходимым и возможным привлечь для участия в походе, обсуждал с ними стратегию и тактику предстоящих военных действий, распределял места князей и их дружин в войске. На правах верховного предводителя объединенных русских дружин великий князь имел приоритет при назначении командующего войсковым авангардом[104].

В сражении киевский князь обычно находился при главных силах, осуществляя общее руководство битвой[105]. После победы над противником он отвечал за распределение среди победителей захваченной добычи[106], а также (очевидно, опять же по согласованию с другими князьями) решал судьбу пленных[107].

От имени «всей Русской земли» великий киевский князь вел переговоры и заключал мир с половцами[108]. Разумеется, другие князья имели право самостоятельно определять свои отношения с кочевниками, в том числе вести с ними переговоры и заключать мир. Однако только договор, заключенный великим киевским князем, остававшемся, несмотря на распад Древнерусского государства олицетворением ее былого могущества, по-видимому, выглядел в глазах половцев «престижным». Поэтому не случайно при смене очередного киевского князя кочевники стремились по возможности как можно быстрее заключить с его преемником новый договор о мире[109]. Правда при этом все же следует иметь в виду, что русско-половецкие договоры носили недолговечный характер и легко нарушались обеими сторонами, как только к тому предоставлялась благоприятная возможность.

В компетенцию великого киевского князя входили вопросы, связанные с назначением, переводом и лишением других князей волостей и уделов. Право наделения волостями было главным в ряду тех условий, которые позволяли великому киевскому князю сохранять свое доминирующее положение в иерархии русских удельных правителей. Только киевский князь имел исключительное право жаловать других князей владениями в тех или иных частях государства, и только получение из его рук этих владений считалось легитимным[110]. С началом удельной раздробленности последние крупные наделения волостями были предприняты киевскими князьями Ярополком Святославичем и Всеволодом Ольговичем в 1132[111], 1134[112] и 1142 гг.[113] Являясь верховным собственником земли, великий киевский князь раздавал волости обыкновенно потому, что нуждался в союзниках и в службе вассалов, укрепляя таким способом и свое войско, и свой статус. Одновременно, отнимая города с волостями у отдельных князей или переводя их на менее престижные столы, великий князь имел возможность ослабить своих потенциальных противников. Вместе с тем наделение вассалов волостями таило в себе опасность для самого сюзерена. Получая владения от великого князя, вассалы укреплялись и зачастую переставали соблюдать верность сюзерену. Кроме того, раздавая земли союзникам и вассалам, киевские князья редко исходили из дальновидных стратегических планов. Обыкновенно они преследовали какие-либо сугубо тактические, сиюминутные цели, стремясь победить соперника или удержаться на престоле. Это углубляло разделение государства, приводило к феодальной неразберихе, частым военным противостояниям[114].

Фактически уже в 1139 г. великий киевский князь Всеволод Ольгович не смог свести со своих столов смоленского и переяславского князей[115]. К середине XII в. способности великого киевского князя по наделению уделами в общерусском масштабе значительно уменьшились в результате возникновения во многих княжествах так называемых земских династий. В Черниговской земле утверждаются потомки Олега и Давида Святославичей - Ольговичи и Давидовичи, в Галицкой и Смоленской землях - Ростиславичи, на Волыни - Мстиславичи, в Полоцкой земле - Брячиславичи, в Рязанской - Ростиславичи, во Владимиро-Суздальской - Мономашичи (потомки Юрия Долгорукого). Сохраняя в своих руках власть в одних и тех же уделах на протяжении нескольких поколений, представители этих династий предпочитали руководствоваться при наследовании своих волостей уже не волей киевского князя, а понятиями «отчины и дедины», что, конечно же, не могло не привести к утрате киевскими князьями способности влиять на ситуацию в этих землях. В середине XII в. возможности великих киевских князей, связанные с наделением волостями, фактически стали ограничиваться пределами собственно одной только Киевской земли[116].

По мере углубления удельной раздробленности в русских землях и обострения усобиц между отдельными князьями великому киевскому князю неоднократно приходилось брать на себя функции и по урегулированию межкняжеских конфликтов. Однако при этом его деятельность редко была успешной. В 1127 г. рязанский князь Ярослав Святославич, незадолго перед тем занявший черниговский стол, был свергнут своим племянником тмутараканским князем Всеволодом Ольговичем. Не имея сил для борьбы со своим сильным и энергичным противником, Ярослав вынужден был согласиться на обмен волостей с Всеволодом и ушел в Тмутаракань. Однако, вскоре он пожалел о своей уступчивости и перейдя в Муром, направил великому князю Мстиславу Владимировичу грамоту с просьбой восстановить справедливость. Мстислав же «уведав, что зять его Всеволод... Ярослава, стрыя своего, из Чернигова выгнал, немедленно послал к нему сказать, чтоб тотчас из Чернигова выехал и отдал по-прежнему Ярославу»[117]. Всеволод отказался и тогда Мстислав стал угрожать вторжением в Черниговскую землю, чтобы силой вернуть Ярослава в его волость. В ответ Всеволод призвал половцев и также стал готовиться к войне. В последний момент обеим сторонам все же удалось решить конфликт мирно. Тем не менее, киевский князь так и не смог вернуть своего союзника Ярослава в Чернигов[118].

В 1167 г. попытку мирного урегулирования одного из межкняжеских конфликтов предпринял другой киевский князь Ростислав Мстиславич. На этот раз спор возник между черниговским князем Святославом Всеволодовичем и новгород-северским князем Олегом Святославичем из-за владения небольшим городком Вщижем, ставшим выморочным после смерти его князя Святослава Владимировича. Желая оказать покровительство Олегу «Ростиславъ же оусмотривъ правду же Стославъ обидить Олга тем же нача помогати Олгови. Много же посыла... къ Стославу веля ему оу правду наделити Олга и добра им хотя. Стослав же не послуша». В разразившейся вслед за этим усобице между черниговским и новгород-северским князьями Олег Святославич потерпел поражение и Ростислав вынужден был «слати къ Олгови веля ему миритися»[119]. В результате, Вщиж остался в руках Святослава Всеволодовича, а Олег Святославич, по-видимому не без помощи своего покровителя киевского князя получил от Святослава 5 более мелких городов[120].

Несмотря на то, что какие-либо другие прямые сведения о посреднической деятельности великих князей в урегулировании межкняжеских конфликтов в источниках отсутствуют, нет никаких сомнений, что она вряд ли ограничивалась указанными двумя эпизодами. Вопросы, связанные с восстановлением единства правящей династии Рюриковичей неоднократно становились темой обсуждения на общекняжеских съездах, звучали в обращенных к удельным владетелям призывах великих князей «пожалеть о Русской земле». Выражение «пожалеть Русскую землю» обычно связывают с обеспечением безопасности русских земель, их защитой от внешней угрозы, прежде всего от половецких набегов. Однако его можно понимать и как избавление Русской земли от княжеских усобиц, причинявших во много раз больший урон, чем вторжения кочевников. При этом все попытки великих князей прекратить усобицы могли дать только кратковременный результат. Причины этого, с одной стороны, объективно были связаны с дальнейшим обособлением отдельных волостей друг от друга, укреплением в них местных княжеских династий, ростом сепаратизма, ослаблением великокняжеской власти. С другой - киевские князья не всегда проявляли заинтересованность в прекращении усобиц, а временами и сами проводили политику по стравливанию других князей между собой, особенно если эти войны позволяли отвлечь соперников от борьбы за Киев или ослабить их. Кроме того, необходимо учитывать, что в период почти не прекращающихся усобиц удельные владетели предпочитали разрешать конфликты между собой не с помощью дипломатии, а прежде всего на поле боя.

Г.С. Амрахова

кандидат исторических наук,

доцент кафедры истории МосГУ

 

Проникновение купечества в ряды дворянского сословия

в конце XIX начале XX веков.

 

Понятие «купец» в России первоначально обозначало почти исключительно предпринимателя-торговца. Он на протяжении XVIII-XIX веков являлся олицетворением предпринимателя. Вместе с тем необходимо отметить то, что купеческое звание указывало на принадлежность к конкретной сословной группе, в рамках существующей в России сословно-иерархической системы.

Начало юридического оформления купеческого сословия положил Петр I. Для поднятия экономики России было решено не только не брать налоги с населения, но и поднимать благосостояние народа путем развития торговли и промышленности. Проведенные реформы положили начало административного выделения купеческого сословия из массы посадского населения и превращения его в привилегированное сословие.

По регламенту Главного магистрата 1721 года городское население делилось на 2 гильдии:

1 гильдия - «банкиры..., городские доктора, лекари и аптекари, шкипера купеческих кораблей, ювелиры, иконописцы и живописцы...»;

2 гильдия - мелкие торговцы, ремесленники;

3 разряд - чернорабочие и другие наемники.

Купцам 1 гильдии полагались льготы: освобождение от личной рекрутской повинности при оплате 100 рублей с человека; могли покупать крестьян для работы на их фабриках и заводах.

Окончательное оформление купеческого сословия произошло в 1785 году после издания «Грамоты на права и выгоды городам Российской Империи» при Екатерина II (по этой грамоте все городское население разделялось на 6 разрядов, город управлялся общей думой, которая выбирала шестигласную думу, ведавшая городским хозяйством и торговлей, во главе с городским головой). По нему каждый при оплате от 1 до 50 тысяч рублей мог записаться в одну из гильдий.

Как проводился раздел городского населения, мы видим из таблицы:

Таблица № 1

Градация городского населения по наличию капитала

наличие капитала

гильдия

права

от 1000 до 5000 тыс. руб.

3

мелочный торг;

от 5000 до 10000 тыс. руб.

2

торговал, чем хотел; кроме торговли на судах; не мог держать фабрик;

от 10000 тыс. руб.

1

все виды торговли; экспорт товаров; занятие промышленной деятельностью.

 

М.И. Пыляев пишет, что в Москве, в результате новых законопроектов появилась немногочисленная прослойка «именитых граждан», в последствии переименованная в «почетные» (это сословная группа городского населения из лиц свободных профессий и верхушки купечества), которые имели корабли, дело не менее чем на 100.000 рублей или избранные 2 раза заседателями в судах. Это звание давало им право ездить в городе в 4 лошади, иметь загородные дачи, сады, заводы и фабрики.[121]

 Купцы всех трех гильдий освобождались от натуральной рекрутской повинности, а 1 и 2-ой гильдии - от телесного наказания. Отсюда, мы можем сделать вывод, что возникает социальная пирамида купеческого сословия с тонкой верхушкой малочисленного слоя купцов 1 гильдии.

По мере расширения масштабов и усложнения форм хозяйственной деятельности, особенно в конце XIX века, что привело к изменению российского законодательства, регулирующего статус купечества, эта сословная группа начинает объединять представителей всех форм и видов предпринимательской деятельности. Вплоть до конца 90-х годов XIX века занятие торговлей или другим промыслом в сколько-нибудь крупном масштабе законодательно соединялось с купеческим сословием. Лишь после принятия в 1898 году закона о Государственном промысловом налоге прекращается прямая связь между торгово-промышленной деятельностью и приобретением купеческого звания.[122]

Естественно, это привело к сокращению количества купцов. Если сравнить результаты переписи населения 1897 и 1902 годов, мы увидим, что численность купечества в Москве сократилось на 1000 человек (с 19 491 человека в 1897 году до 18 510 человек - в 1902).[123]

Боханов приводит нам таблицу:

Таблица № 2

Структурные показатели московского первогильдейского купечества. [124]

год

Общее

Кол-во

Местных,

всего

Потомственных

Почетных граждан

Время пребывания в купечестве

 

 

 

 

До 5 лет

От 5 до 10

Более 10лет

1899

520

426

82

216

87

217

1912

248

210

68

26

14

208

 

Анализируя данные этой таблицы, мы можем сделать следующие выводы:

Во-первых, купечество в большей мере комплектовалось из местных уроженцев. При этом звание московской первой гильдии купца к 1912 году не пользовалось уже особой «популярностью» в других районах. Общее количество неместных составляло всего 38 человек.

Во-вторых, сокращается общее количество купцов и особенно в 1 гильдии. С конца 90-х годов наблюдается процесс неуклонного сокращения числа выдаваемых в Москве сословных свидетельств, в первую очередь первогильдейских. В 1898 году их было приобретено 881, а к 1902 году уменьшилось более чем в 2 раза.[125]

В третьих, доминировали в 1-ой гильдии лица, состоявшие в этом звании продолжительное время.

Мы видим, что процесс социально-сословной диффузии, характерной для петербургского купечества, в рассматриваемый период в Москве не получил развития. Купеческое сословие в Москве, несмотря на численное сокращение, состоит в основном из представителей местного территориального района.

Этому способствовала и политика правительства. Например, в 1899 году Министерство финансов разработало процентную норму численности купцов евреев в разрядах московского первогильдейского купечества, и с этого времени прием неместных уроженцев был сильно ограничен. (Эта норма не должна превышать 33 %).[126]

В целом же, несмотря на большое значение московского купечества в экономической, политической и культурной жизни общества, начиная с начала XX века наблюдается, как справедливо замечает А.Н.Боханов, постепенное затухание купечества как ведущей сословной группы. Так, Собрание выборных в Москве к 1913 году изживает себя. Показательна помпезность, с которой отмечалось 50-летие московской купеческой сословной организации.

Несмотря на наличие большого числа приглашенных, современники замечали, что эта организация превратилась в анахронизм. Выборный московского купеческого сословия, известный капиталист П.П.Рябушинский, прямо заявил в своей речи, что «в настоящее время сословное устройство представляется нам пережитком времени».[127]

А профессор-экономист и член совета Минфина П.П.Цитович еще ранее заметил, что на смену купеческому сословию «приходит торгово-промышленный класс, объединенный единством профессиональных интересов».[128]

О наметившихся переменах в экономической раскладке двух столиц, свидетельствует изменение статуса Москвы купеческой. В.П.Рябушинский в своих воспоминаниях так характеризует этот процесс: «несмотря на то, что Москва всегда была денежно более могущественна, но как-то патриархальна. Дела вырастали органически, сами из себя... Московский промышленник сидел у себя в амбаре или на фабрике, как удельный князь в своем княжестве, фыркал на Петербург и обходился без него. Между тем, петербургские банки все более и более связывались с денежно более могущественной, чем Россия, заграницей. Петербург явно стал, безусловно, центром финансово-экономической жизни России, и банкир уже в конце XIX века стал преобладать над промышленником, и это преобладание все увеличивалось в XX веке».

Действительно, жизнь вносило свои коррективы, Петербург наступал на Москву купеческую: «Москва хозяйственно отходила все более и более на второй план. Мириться с этим мы не хотели, - пишет В.П.Рябушинский, - да и не могли, и вот почему приходилось, с одной стороны, устраивать наши банки по новому образцу, а с другой, скрепя сердцем, переносить часть деятельности в Петербург, поскольку он стал центром финансово-экономической жизни России. Нельзя было сложа руки смотреть, как командование в России из рук деловых людей переходило в руки «дельцов». Иногда это были умные и талантливые люди, но чаще всего просто рвачи».[129]

Мы видим, что в России в начале XX века реально развивающийся процесс предпринимательской консолидации характеризовался все большей координацией политики торгово-промышленных организаций в отношении государства. Воздействия на правительственные органы не всегда были эффективны, но социально-профессиональная сплоченность крупной буржуазии росла. И эта тенденция не могла получить свое осуществление без активного участия текстильных промышленников Центрального района и близких к ним группировок, где тон задавали московские предприниматели. Основой консолидации должны были стать общие экономические интересы. Они заключались в создании благоприятных условий для промышленного развития, не только отдельного района, но всего российского предпринимательства, и «нейтрализации традиционно враждебного в России отношения к промышленности со стороны потребителей ее продукции». [130]

В тоже время, необходимо отметить, что в начале XX века проявилось серьезное стремление части крупной отечественной буржуазии кооперировать свою экономическую и политическую деятельность в общегосударственном масштабе.

Это объясняется изменениями в психологии молодого поколения русской буржуазии. В отличие от отцов их перестала удовлетворять социальная роль «верноподданных» купцов, они стремились обеспечить «третьему сословию» подобающее место в обществе. Особенно это проявилось после революционных событий 1905 года. Молодые предприниматели, среди которых выделялись крупные банкиры П.П.Рябушинский, А.С.Вишняков, Г.А.Крестовников, А.И.Коновалов, стали влиятельной группой в объединении и организации промышленников и банкиров на основе политической программы «прогрессизма». Они выступали за установление в России прочного порядка и спокойного течения гражданской и экономической жизни. Проповедуя свои идеи, они пытались воздействовать на Государственную Думу, издавая Газеты: «Утро», «Народная газета», «Утро России», возглавляли экономическую деятельность в рамках биржевых комитетов и Совета съездов.

Но все эти, несомненно, прогрессивные подвижки в торгово-промышленной среде имели и оборотную сторону для московского купечества, а именно, трансформацию данного сословия в новый класс. Это нормальный эволюционный процесс, однако не все представители купечества видели в этом благо, скорее угрозу своим традициям, правилам, быту, своей философии жизни.

Показателен, в свете изучения данной проблемы, вопрос о переходе в дворянство представителей «третьего сословия». Возрастающий интерес представителей деловых кругов к различным жалованным атрибутам иерархической системы был обусловлен главным образом их желанием повысить свой социальный престиж, так как само наличие чинов и званий никаких конкретных выгод профессиональной, предпринимательской деятельности на рубеже века не приносило.

Наивысшей формой поощрения было возведение «в потомственное Российской империи дворянское достоинство».

Уже к началу XX века целый ряд известных московских предпринимательских фамилий принадлежал к потомственному дворянству, которое они получили во II половине XIX века или путем анноблирования по чину, или по ордену, или «высочайшим пожалованием за выдающиеся заслуги». В их числе Боткины, Коншины, Поляковы, Рукавишниковы, Сапожниковы, Солдатенковы, Солодовниковы и другие. Этот процесс не прекращался и в XX веке: Елисеевы, Крестовниковы, Прохоровы и некоторые другие.[131]

Но А.Н.Боханов обращает наше внимание на то, что далеко не все купцы, даже из числа тех, кто имел формальное основания для этого, пользовались ими для получения прав высшего сословия, например, Щукины, Третьяковы, Бахрушины, хотя А.А.Бахрушин и П.И.Щукин имели чины «статских генералов».[132]

Следует обратить внимание на такой немаловажный момент: перейдя в дворянство, таким образом изменив свой статус, «новые дворяне» не прекращали своих предпринимательских занятий.

Например, дети А.С.Полякова продолжали выступать в качестве функционирующих капиталистов вплоть до Октябрьской революции. Из шести сыновей его - пять самостоятельно действовали в отрасли частного предпринимательства, в основным в тех предприятиях, история которых была связаны с их семьей.[133] Аналогичную ситуацию мы наблюдаем и в семье Коншиных.

Необходимо отметить, что принятие дворянского титула встречало открытое противодействие в московских купеческих кругах, хотя капитал терял свою корпоративную окраску, а само понятие «купечество» в XX веке становилось скорее социальным символом предпринимательства. В то же время рудименты старой психологии и верность семейным традициям давала о себе знать.

Это видно на примере семьи Прохоровых, которым, как известно, принадлежала одна из крупнейших и старейших российских фирм, действовавшей с 1874 года в рамках паевого «Товарищества Прохоровской Трехгорной мануфактуры» и производили различные хлопчатобумажные ткани и изделия из нее. В ее состав входили: прядильная, ткацкая, ситценабивная и отбеливательная фабрики; ремонтные мастерские и газовый завод в Москве, а так же антрацитовые рудники в Донской области. На их предприятиях работало к 1914 году около 7,5 тысяч человек. А сам Н.И.Прохоров занимал должность члена советов трех банков (Русско-Азиатского, Московского купеческого и Московского торгового) и был директором-распорядителем Ярцевской мануфактуры А.Хомутова, с которым был связан узами семейного родства.[134]

Его фабрика была визитной карточкой крупного капитала не только Москвы, о и России в целом. Естественно, когда возник вопрос о переходе Прохоровых в дворянство, Московский биржевой комитет заволновался. А связан переход был с невозможностью младших отпрысков их семьи из-за сословной принадлежности учиться в привилегированных учебных заведениях, несмотря на то, что женская ветвь их семьи уже, практически, «одворянилась».

Попытка этого перехода воспринималась Московским биржевым комитетом как подрывание «устоев» и существующих традиций. Председатель Комитета Н.А.Найденов подключил все свои связи, чтобы ни дать делу хода, с одной стороны, и вел переговоры с главой семьи - с другой.

Он несколько раз лично обращался в Минфин, особо подчеркивая, что глава фирмы выразил «непреклонное желание оставаться в том сословии, к которому он принадлежит, и при той деятельности, которой издавна присуща его роду».[135]

Однако уже через несколько лет, в середине 1912 года, семья Прохоровых была «возведена в потомственное дворянское Российской Империи достоинство».

Сам же Н.А.Найденов, пользовавшийся у купечества почетом и уважением, имевший множество правительственных наград, которые были возможны для лица дворянского происхождения, включая звезду «Белого орла», не был дворянином и не стремился к этому. Мало того, сам отклонял предложенную ему честь стать потомственным дворянином. Министру финансов Вышнеградскому, который предложил лично ходатайствовать у государя о награждении его званием дворянина, Найденов сказал: «Мне было бы весьма тяжело и нежелательно покинуть свое сословие, в котором родился и значительную часть жизни прожил; связан с купечеством родственно и душою, и в свою очередь мне не хотелось бы, чтобы мой сын отошел от купеческого быта, в своей жизни я наблюдал: купцы, получившие дворянство, теряли связь с купечеством - от купцов отстали и к дворянам не пристали!... с дворянством у них не получилось должной близости».[136]

Показательна для XX века реакция московского общества на этот отказ: с одной стороны московским купечеством он воспринимался как предмет гордости и верности своему сословию; а с другой - московские дворяне и часть интеллигентских кругов восприняли это событие с осуждением. Так, известный журналист того времени Меньшиков в «Новом времени» писал: «Удивляюсь, как могли допустить, что бы купчишка смел отказываться от столь высокого звания, как дворянство!».[137]

Этот пример подтверждает, что и в Новое время русское общество продолжало, в какой-то мере, с презрением относиться к торгово-промышленной деятельности и к купечеству, несмотря на развитие капитализма в России и на огромный вклад его в экономическую и культурную сферы.

Наиболее последовательно «антидворянскую» позицию занимал П.П.Рябушинский и его «кружок», в который входили В.П.Рябушинский, А.И.Коновалов, С.Н.Третьяков, Н.Д.Морозов, С.И.Четвериков и другие, и через газету «Утро России» пытались воспрепятствовать переходу в дворянство лиц купеческого сословия. Но процесс трудно было остановить, и вскоре даже один из близких единомышленников его покинул ряды «именного купечества».[138]

Таким образом мы видим, что и в «Москве купеческой» к 1914 году начинают происходить необратимые процессы разложения сословно-иерархического строя. Выразилось это в достаточно своеобразных формах. С одной стороны, происходит уход из купечества представителей наиболее именитых семей в дворянство, а с другой - этот переход не давал каких либо реальных привилегий, и зачастую «новое дворянство» не принималось в кругах старой знати. Да и само оно не порывало связей со своим сословием, и продолжало вести активную торгово-промышленную деятельность, что, в общем-то, не соответствовало социальному статусу дворянства.

 Следовательно, переходя в дворянство, московское купечество приобретало социально-политический вес, которого оно было лишено, являясь представителями своего класса, и, продолжало активную предпринимательскую деятельность, направленную на приумножение своих семейных капиталов. В результате, оно становилось той экономической и социальной базой, на основе которой формировался новый класс - класс капиталистов в России, который имел достаточно большие предпринимательские традиции в прошлом и большой политический вес в будущем.

 

Н.И. Шматова,

кандидат исторических наук, доцент,

доцент кафедры истории МосГУ

 

Дворянство как элита России:

политический и социокультурный аспекты.

         В связи с продолжающимся развитием современной российской государственности, становлением демократических принципов управления актуальной является проблема формирования современной российской элиты. Российскими учеными, изучающими элиту как социальное явление, ставится множество вопросов: кого действительно считать элитой в современном российском обществе, каковы критерии определения элиты, являются ли государственные управленцы в современной России политической элитой? Последний посыл вызывает бурную полемику в среде ученых, изучающих эту проблему. Именно поэтому обращение к историческому опыту представляет несомненный интерес.

          Прежде чем говорить об элите в исторической ретроспективе, следует выяснить содержание данного понятия. В словаре иностранных слов находим следующее определение «(Элита - с фр. Elite - лучшее, отборное) - в социологии и политологии - высший слой ( или слои) в социальной структуре общества. Слой, осуществляющий важные общественные и культурные функции; наиболее видные представители какой-либо части общества...»[139]. Определений элиты очень много. Не вызывает сомнения, что элита - это действительно «избранные люди», но не только в политической сфере, о чем обычно говорят, но и в сфере культуры, предпринимательства и бизнеса. Нельзя не сказать и о существовании военной элиты.

         Говоря об элите и ее роли в российском государстве, можно совершенно определенно утверждать, что в России элита была и есть. В Киевской Руси - это князь и его окружение, в Московском государстве - это князь (позже -царь), бояре, постепенно таковой становится и дворянское сословие. В Российской империи роль дворянского сословия трудно переоценить.

         Термин «дворяне» (люди из двора) появился в источниках с конца XII века. При князе они находились на военной службе или выполняли административные и судебные поручения. С XIII- XIV в. дворяне начинают наделяться землей за службу. С XVI века дворянство уже входит в высшие слои общества. Юридически дворянское сословие оформляется в XVIII веке по Жалованной грамоте дворянству 1785 года. Происхождение дворянских родов в России имеет свою специфику, примеров которой нет ни в одном из европейских государств. Российскими дворянами становились потомки и монгольских ханов, и немецких рыцарей-крестоносцев, около четверти всех фамилий имели польско-литовское происхождение, многие дворянские роды ведут свое происхождение от татарской знати.1 Постепенно вливаясь в среду русского дворянства, они воспринимали традиции, обычаи, культуру русского народа, чтобы потом, как и все остальное дворянство России, отождествлять себя с европеизированной частью общества.

Дворянство было образованным и культурным слоем, из которого формировалась политическая элита страны. Высшая бюрократия на протяжении существования Российской империи преимущественно состояла из дворянского сословия. Будучи привилегированным сословием, дворянство становится той силой, на которую опиралась монархия при проведении государственной политики, оно инициировало реформы, являлось социальной опорой трона (Потемкин, Витте, Киселев, Победоносцев и др.). За это они были щедро вознаграждаемы, особенно в период правления Екатерины II. В период своего правления за особые заслуги перед отечеством она раздала дворянам более 800 тысяч крепостных крестьян.

Дипломатия - еще одно поприще, на котором прославили себя, благодаря успешной деятельности, представители дворянских фамилий (Ордин-Нащокин, Панин, Грибоедов).

Культура получает свое развитие опять же благодаря дворянской элите. Из среды дворянства вышло огромное количество деятелей науки и искусства (Пушкин, Карамзин, Достоевский, Менделеев, Глинка, Рахманинов). А скольких великих полководцев дало России это сословие (Румянцев-Задунайский, Суворов, Кутузов, Багратион, Барклай де Толли, Брусилов и др.). Следует сказать о том, что привилегии, а зачастую и неограниченные возможности для реализации своих идей, талантов и желаний представители дворянского сословия получали от рождения. Но можно ли считать все российское дворянство элитой? На наш взгляд, ответ однозначен - нет. «Избранный» по рождению априори не всегда может быть лучшим.

         Однако созданная в XVIII-XIX веках система образования для дворянского сословия уже формировала предпосылки для оформления его как элиты российского общества. Первоначально Петр I отправлял учиться дворянских детей заграницу. Многие из них, кстати, возвращались прекрасными специалистами в области инженерного дела, медицины, строительства и др. Большую роль в воспитании дворянских детей играло домашнее образование. На основе созданных Петром I навигацкой и инженерной школ позже возникли кадетские корпуса. В кадетских корпусах готовили дворянских детей, прежде всего, к военной службе, которая считалась преимущественно дворянским занятием. Для обучения девочек - дворянок создаются Смольный институт и Воспитательный дом. Непременным признаком образованности считалось знание французского языка, истории, древней, классической и современной литературы. Светское образование предполагало овладение языками и гуманитарными знаниями. Более фундаментальное - включало математику и латынь. Хотя следует отметить, что женское образование носило весьма поверхностный характер. Таким образом, доступ к научным знаниям давал дворянскому сословию возможность понимать, какие процессы проходили в российском обществе , осознавать необходимость проведения реформ и поиска лучшего пути для развития российского общества. Хотя этот путь не всегда совпадал с интересами самодержавия (декабристы).

         Дворяне очень многое делали для развития образования. Известна роль М.В. Ломоносова в открытии московского университета, но без И.И. Шувалова ему вряд ли удалось бы увидеть свое детище. Только благодаря тому, что И. И. Шувалов преодолел бюрократические препоны и убедил чиновничество в необходимости открытия университета, его учреждение стало возможным. Он стал первым «куратором» университета, активно интересовался тем, что происходило в его внутренней жизни, постоянно заботился о повышении уровня преподавания. Приглашал иностранных ученых, отправлял молодых, но способных людей учиться за границу, по возвращении они оставались работать в университете. По его же инициативе в 1757 году была учреждена Академия художеств.

         Дворянство являлось в обществе проводником многих идей, взглядов, распространением культуры. После освобождения дворян от обязательной военной или государственной службы часть представителей дворянского сословия начинает обустраивать свои жилища по лучшим европейским образцам, создаются домашние театры, которые соперничают с государственными. Используя фантазию, лучшие достижения инженерной мысли, модные архитектурные решения, дворяне создавали уникальные дворцовые комплексы и загородные усадьбы. В определенные дни посещение усадеб было доступно населению, особенно при проведении увеселительных мероприятий. Население таким образом приобщалось к лучшим достижениям культуры своей эпохи. На обустройство своих усадеб хозяева не жалели средств. Но, как сказал русский историк Н.М. Карамзин, « роскошь может быть некоторым образом почтенною, когда имеет своею целию общественные удовольствия».[140]

         Еще одна стезя, где дворянство смогло себя проявить. Это предпринимательство. Изначально предпринимательство находилось за пределами традиционных дворянских занятий. Приобщение к этому виду деятельности произошло в петровскую эпоху, в основном это было промышленное предпринимательство. Особенно проявили себя представители известнейших фамилий - Долгорукие, Гагарины, Куракины, Шуваловы и др.

         Порой благотворительность открывала предпринимателям, не входящим в дворянское сословие, возможность перехода в дворянство. Таким путем действительными статскими советниками (чин действительного статского советника давал право на дворянство потомственное -прим. автора) стали такие известные предприниматели и меценаты, как А.А. Бахрушин и П.И. Щукин. У Бахрушиных был обычай: по окончании каждого года, если он был в финансовом отношении благополучен, выделять некоторую сумму на благотворительные цели. Во второй половине XIX в. были построены и содержались за их счет Бахрушинская городская больница, Дом бесплатных квартир, приют и колония для беспризорных, ремесленное училище для мальчиков, Дом для престарелых артистов и др. В Зарайске была устроена богадельня имени Бахрушиных.[141] Таким образом лица недворянского сословия пытались, благодаря своим заслугам, попасть в это сословие, а с другой стороны, их деятельность по праву давала возможность быть причисленными к деловой элите России.

Но не только отдельных представителей дворянских фамилий можно причислить к элите России, но и целый дворянский род, в каждом поколении которого выкристаллизовывались личности, составляющие фасад империи. Одним из таких родов являлся род Шереметевых. При кратком обзоре истории рода видно, сколько талантливых людей, проявивших себя на разных поприщах служения Российскому государству, он дал, прежде всего на военной службе. Представителями рода был и воевода, участвовавший в походах против поляков и татар, и окольничий, защищавший польский пригород Красный от литовцев, и воевода в Тобольске, позже защищавший Псков от шведов и назначенный главным полномочным послом для заключения мира с Польшей. В XVII столетии один из представителей рода Василий Петрович Шереметев был стольником при дворе, участвовал в обороне Москвы от поляков, «в 1648 году в отсутствие государя приказана ему Москва». [142] Нельзя не упомянуть имя известнейшего полководца петровской эпохи Бориса Петровича Шереметева, участвовавшего в 1681 году в походе против Крымских татар, а также в Азовских походах. В 45 лет он добровольно поехал за границу учиться военному искусству, после возвращения участвовал в Северной войне.

Последний из представителей рода, живший на закате империи, - Сергей Дмитриевич Шереметев. Участник русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Он был московским губернским предводителем дворянства, попечителем Странноприимного дома, членом Государственного совета, основателем и председателем общества любителей древней письменности и ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III. Он автор многих исторических трудов по истории Москвы, истории подмосковных усадеб. На свои средства Шереметев подготовил и издал русские летописи, грамоты, писцовые книги, исторические акты, в том числе рукописи из семейного архива: «Переписку и бумаги графа П. Б. Шереметева 1704-1722 гг.», «Архив села Кусково» и др. Для того чтобы перечислить все заслуги этого рода перед отечеством, не хватит и одной книги.

Мы назвали только небольшое количество представителей рода, прославивших свою фамилию и позволяющих отнести род Шереметевых к российской элите. А таких родов Российская империя насчитывала немало.
 С этой точки зрения мысли Н.В. Гоголя о дворянстве кажутся нам совершенно верными: «Дворянство наше представляет явление, точно, необыкновенное. Началось оно не насильственным приходом в качестве вассалов с войсками. Началось оно у нас личными выслугами перед царем, народом и всей землей, - выслугами, основанными на достоинствах нравственных, а не на силе... Дворянство у нас есть как бы сосуд, в котором заключено это нравственное благородство, долженствующее разноситься по лицу всей русской земли, затем, чтобы подать понятие всем прочим сословиям почему сословие высшее называется цветом народа».[143]

Подводя итог всему вышесказанному, следует отметить, что российское дворянство на протяжении столетий играло доминирующую роль в политике, образовании, культуре, военном деле, дипломатии. Не вызывает сомнения, что российское дворянство XVIII - XIX столетий составляло тот отборный слой, благодаря которому российское государство могло полноценно развиваться, расширяться и достойно выглядеть на сцене мировой политики.

И.Ю. Гагарина

заместитель заведующего

кафедрой истории МосГУ

 

Религиозная контрэлита: сектантские и староверческие лидеры

XVII-XIX вв.

 

XVIII век, в нашем понимании, - эпоха великого перелома в русской истории. Это странное время, когда менялся образ управления страной, отношения к стране, отношение к людям. Менялся менталитет русского человека. Жить в эпоху перемен тяжело, это мы осознаем на собственном примере. Но жить в эпоху перемен и пытаться осознать, что они, данные перемены, закрывают безвозвратно дверь в предыдущую жизнь - тяжело вдвойне. Кто-то предпочитает не задумываться над этими процессами, кто-то уходит в глубокую оппозицию. Но, в любом случае, время перемен - это время формирования лидеров, элиты. Элита[144] (от лат. electus, фр. elite - избранный, лучший) - в социологии и политологии - неотъемлемая и важная часть любого социума. Осуществляет функции управления социумом, а также выработки новых моделей (стереотипов) поведения, позволяющих социуму приспосабливаться к изменяющемуся окружению.

Слово также применяется для обозначения несоциальных субъектов, обладающих исключительными качествами (фактическими или мнимыми). Любая эпоха ассоциируется у нас, в первую очередь с людьми, причастными к ее изменениям. Так, вряд ли кто будет спорить, что говоря о XVIII веке, в первую очередь на ум идет имя Петра I. Трудно найти более противоречивую фигуру в отечественной истории. Человек, ответственный за изменения буквально во всех сферах жизни в нашем государстве. Недаром в воспоминаниях своих современников Петр - фигура демоническая, в сознании простого народа «подменыш» и «антихрист». Не случайно именно в петровскую эпоху активизировались различные духовные организации и секты. Начиная обзор лидеров сектантского движения, нельзя обойти стороной основоположника главной на последующие два века «секты», движения старообрядцев.

Авваку́м Петро́в (1620 или 1621, с. Григорово Нижегородской губ. - 1682, казнён в Пустозёрске), глава старообрядчества и идеолог раскола в православной церкви, протопоп, писатель. Когда в 1653 г. Никон начал реформу церкви, протопоп Аввакум выступил её непримиримым противником, стал лидером «ревнителей древнего благочестия». Не поладив с другими священниками Казанского собора, ушёл со своей паствой в «сушило», т. е. сарай, объясняя, что в иное время и «конюшни лучше церкви бывают». Его схватили и держали на цепи в подземелье Спасо-Андроникова монастыря без воды и пищи, требуя признания церковных реформ. Но Аввакум остался непреклонен. В сентябре 1653 г. он был сослан с семьёй в Сибирь. Лишь благодаря заступничеству царя и царицы сохранил священнический сан, избежал обряда расстрижения, на чём настаивал патриарх Никон. С декабря 1653 г. Аввакум служил протопопом Вознесенской церкви в Тобольске. Но своей принципиальностью он и здесь восстановил против себя церковные и светские власти и по доносу был сослан в Якутский острог, затем в Енисейский острог, откуда с отрядом воеводы А. Ф. Пашкова был отправлен в Даурию, в Забайкалье. Началось многолетнее противостояние протопопа и воеводы, по приказу которого Аввакума морили голодом, били кнутом, сажали на полтора месяца в холодную башню. В мае 1664 г. с ореолом мученика за веру Аввакум вернулся в Москву. Его благосклонно принял и щедро одарил царь Алексей Михайлович. Однако, увидев, что царь не собирается отменять церковную реформу, Аввакум вновь восстал за старую веру, отстаивал идеи старообрядчества на религиозных диспутах. В августе 1664 г. Аввакум был вновь сослан с семьёй в Пустозёрск за Полярным кругом, а затем переведён на р. Мезень, в Окладникову слободу, жил там в 1664-66 гг., испытывая постоянную нужду и голод. В марте 1666 г. протопопа привезли в Москву на церковный собор, где после бурной полемики 13 мая 1666 г. он был расстрижен, предан церковному проклятию и сослан в Николо-Угрешский монастырь, где был посажен на цепь. Позднее его неоднократно перевозили из обители в обитель, уговаривали, убеждали покаяться, но безуспешно. На соборе в июле 1667 г. с участием восточных патриархов был вынесен окончательный приговор «расколоучителям»: они подлежали «градскому (светскому) суду». В августе 1667 г. Аввакум и его сподвижники были отправлены в Пустозёрск. Не имея возможности проповедовать в храмах, Аввакум рассылал из тюрьмы страстные полемические послания, челобитные, письма, обрушиваясь на царя и его приближённых. Послания Аввакума распространялись по России, известность его росла, сочинения читались в Москве, у стен Кремля. 14 апреля 1682 г. по указу царя Фёдора Алексеевича Аввакум «за великие на царский дом хулы» был заживо сожжён в срубе вместе со своими соузниками - попом Лазарем, иноком Епифанием и дьяконом Фёдором[145].

Аввакум Петров своим литературным и проповедническим талантом открыл дорогу ранее неизвестному в русской духовной жизни - мистическому сектантству. Так, он поучал своих последователей: «ритор и философ не может быти християнин»[146]. Таким образом, начинается деление россиян на знать и христиан. Традиционное христианство остается для крестьян, высшие же слои общества, его образованная элита, могут позволить себе, в силу своего образования и непохожести на простой народ эксперименты.

Данная ситуация вызвала к жизни огромное количество проповедников «из народа», трактовавших догматы веры в понятном простому сельскому люду ключе, дополняя и переиначивая их в силу собственного понимания христианства. Одним из ранних проповедников этого направления мы можем назвать Капитона.

Известия исторических источников о Капитоне отрывочны и противоречивы. В.С. Румянцев полагает, что самое важное в ереси Капитона - ее противоцерковный характер, выражающийся в «отрицании института священства и некоторых таинств, но поскольку сохранился авторитет «Священного писания», это был протест против социально-иерархического строя церкви»[147]. По мнению С.А Зеньковского, главной чертой ереси Капитона был радикальный аскетизм, основанный на крайних эсхатологических настроениях.[148]

В начале XVII века Капитон постригся в монахи в Костромском уезде, жил в пустыни на Ветлуге, основал скиты на реке Шуе и около села Даниловского. Возможно был приближен ко двору и лично знал Михаила Федоровича.[149] В 1639 г. старец был арестован по обвинению «в неистовстве» и сослан в Тобольск, «откуда совершил побег в родные края». Сам старец носил каменные вериги весом в 3 пуда, спал, подвешивая себя за пояс к вбитому в потолок железному крюку, соблюдал строжайший пост. Пустынники постились даже на Рождество и Пасху (вместо красных пасхальных яиц Капитон предлагал братии «червленые» луковицы), а по средам, пятницам и субботам вовсе воздерживались от еды. С течением времени Капитон полностью отказался от участия в церковной жизни и даже перестал принимать причастие. «Он критиковал поклонение некоторым иконам, например - иконе Христа в ризах архиерея и Богородицы в царских одеждах. Вообще, он совсем не признавал новых икон, написанных под западным влиянием и изображавших Христа более реалистично и менее абстрактно-идеографически, чем древнерусские иконы»[150]. Есть некоторые основания полагать, что Капитон неортодоксально трактовал догмат Троицы: «яко бы отец посылает, а сын не ведает»[151].

Несомненно, ересь Капитона была связана с общим апокалиптическим настроением эпохи. Уход в лесные пустыни и крайний обрядовый аскетизм был одной из возможных форм такого «эсхатологического поведения». Однако любопытство человека неистребимо, как и его желание наперед выяснить все трудности грядущего бытия. Поэтому одновременно с поисками личного спасения через пост и бегство от политической действительности начинают активно практиковаться предсказания, как полученное лично «божественное откровение». Здесь пальму первенства держат лидеры хлыстовщины.

По своей социальной организации ранняя христовщина была полицентричной. Важно подчеркнуть, что движение мистического сектантства тесно связано с принципом харизматического «учительства»: исключительную роль в общине или группе общин играл лидер, считавшийся «христом» или «пророком» и окружавший себя учениками. Таких лидеров в истории христовщины могло быть много, Судя по всему они вели страннический образ жизни, путешествуя со своими учениками по городам и селам. Впоследствии, когда хлыстовское учение получило достаточное распространение, сектантские «христы», «богородицы» и «пророки» становились оседлыми горожанами, крестьянами или иноками. В одних общинах фигуры «первых учителей» играли важную идеологическую роль: они становились персонажами радельных песен, преданий и легендарных циклов. В других наиболее существенными становилось поклонение «действующим», живым учителям.[152]

Первые учителя христовщины так и вовсе личности полумифические. Основателем секты считается Данила Филиппов (Филиппович), крестьянин Костромской (или Владимирской) губернии, бежавший с военной службы. В 1645 г. (по другой версии, в 1631 г.) он объявил себя воплотившимся «Саваофом», «всевышним Богом».

Странствуя по Костромской, Владимирской и Нижегородской губерниям, Филиппов распространял свое учение и приобрел немало последователей. Его ревностным помощником стал крестьянин Муромского уезда Владимирской губернии Иван Тимофеевич Суслов. В 1649 г. Данила Филиппов признал его своим «возлюбленным сыном, Иисусом Христом».

Крестьяне, взбудораженные событиями, связанными с «никоновой» реформой, простодушно верили, что наступили «последние времена» и Христос в образе Суслова снова сошел на землю. Суслову воздавали всевозможные почести, кланялись в ноги и целовали руку.

Большим авторитетом у них пользовались двенадцать заповедей Данилы Филиппова, родоначальника секты, который проповедовал строгий аскетизм. Особенностью секты являлись экстатические «радения» (молитвенные собрания) хлыстов, на которых в состоянии экстаза отдельные члены секты впадали в транс и использовали глоссолалии, которые затем толковали окружающие. По некоторым свидетельствам, в первую очередь из протоколов допросов членов хлыстовских общин, на радениях присутствовали изуверские обряды, однако информация эта спорная. При этом хлысты посещали и православные храмы.

Суслов перебрался в Москву, где новое учение также нашло много сторонников, причем не только среди простого народа, но и в монастырях. В частности, последователи хлыстовства появились среди монахинь Никитского и Ивановского монастырей. В Москве Суслов приобрел собственный дом, который назывался «домом Божьим», «домом сионским», а также «новым Иерусалимом». Этот дом стал главным местом собраний хлыстов. В 1699 г. в Москву прибыл и «Саваоф» Данила Филиппов, однако здесь он прожил всего неделю: в начале следующего 1700 г. он скончался, по верованиям хлыстов, вознесся на небо[153].

Еще дальше, в конце XVIII века пошли представители еще одной мистической секты - скопцы. Селиванов Кондратий - основатель скопческой секты. Во второй половине XVIII столетия в Орловской губернии хлыстовский корабль некоей Акулины Ивановны посетил пришлец, крестьянин Орловской губернии, известный впоследствии под именем Кондратия Селиванова. Сначала он притворился немым, но потом заговорил и руководительницей радения был признан «богом над богами, царем над царями, пророком над пророками». Оставшись жить в обществе хлыстов, Селиванов был признан Акулиной Ивановной за своего «сына Божия», рожденного от нее, непорочной девы, по наитию святого Духа. Возмущенный распространением среди хлыстов разврата, Селиванов начал проповедовать оскопление как вернейшее средство избежать плотского греха; но в корабле Акулины Ивановны учение Селиванова не привилось.

Отделившись от хлыстов, Селиванов завел в селе Сосновке (близ Моршанска, Тамбовской губернии) свой особый корабль и объявил себя сыном Божиим искупителем (оскопителем), который пришел спасти род человеческий от лепости (сладострастия), сокрушать душепагубного змия (то есть оскоплять), ввести в мир огненное крещение.

В 1772 г. началось первое следственное дело о скопцах. Селиванов на первых порах успел скрыться. Через 2 года он был пойман и в 1775 г., после телесного наказания, сослан в Нерчинск, но дошел только до Иркутска и там, неизвестно по какой причине, остался жить.

Около 1795 г. Селиванов успел уйти из Сибири и явился в Москве. Здесь он прослыл не только за искупителя, но и за царя Петра Федоровича. До императора Павла Петровича еще и ранее доходили слухи, что Петр III, его отец, жив и находится в Сибири; теперь появилась молва, что он в Москве. В 1797 г. Селиванов оказался в Петербурге и, по рассказам скопцов, был представлен императору Павлу I. На вопрос последнего: «ты мой отец?» Селиванов ответил: «греху я не отец; прими мое дело (оскопление), и я признаю тебя своим сыном». Свидание Селиванова с императором окончилось тем, что его велено было препроводить в дом сумасшедших (иначе Обуховский).[154]

Значение Селиванова все возрастало, и не только между скопцами, но даже среди православного общества Петербурга, привлекая к нему множество суеверных посетителей, особенно посетительниц из купчих и знатных барынь, желавших принять от «старца» благословение, выслушать назидание или какое-либо предсказание. В 1805 г. Селиванова посетил даже сам государь. Так продолжалось до 1820 г., наконец, решено было взять Селиванова под арест и секретно сослать в суздальский Евфимиев монастырь, где он и оставался до самой смерти (в 1832 г.). Ходатайство скопцов об освобождении Селиванова были безуспешны. В монастыре Селиванова содержали довольно свободно. Скопцы ходили туда к нему на поклонение; он раздавал приходившим свои волосы и остатки хлеба от стола, которые и хранились ими, как священные предметы.

Адепты внушали простолюдинам, что в «загробной жизни - прочность будущего», а тело, как создание дьявола, «греховно и нечисто». Следовательно, заботиться о нем - значит «угождать сатане». Сказание давало возможность утверждать, что все требования физической природы человека, как «сатанинские порождения, необходимо, по возможности, ограничивать и даже уничтожать». Отсюда основой скопческого учения являлся «наивный эгоизм», привлекающий невежд. В своих показаниях один из основателей движения скопцов Андрей Блохин утверждал: «В вере их наикрепчайшее подтверждено, что отнюдь никому з женщинами плотского сожития не иметь, почитая оное за наитягчайший грех, но как человеческая плоть, не взирая на то запрещение, принуждала иногда искать женского пола, от которого и самое жестокое бичевание отвесть было не в силах, разсуждал он, Блахин з беглым крестьянином Кондратием Никифоровым, что от греха того разве-де одним только скоплением избавиться можно, приводя тому в пример скот, который по лехчении уже блуда не делает».[155]

Тем более что скопцы не только демонстрировали остальному народу строгость веры и нравственных принципов, но и отвергали догмат церкви о посмертном воздаянии. Скопцы «не верят в воскресение мертвых», потому что не верят в смерть. «Смерти нет. Смерть - дело мнимое, кажущееся», - писал о вере скопцов Кельсиев.[156] Скопцы не грешат, потому бессмертны. Христом является Селиванов, и люди уже живут в апокалиптическом мире.[157] Таким образом, скопцы противопоставляли себя не только основам современной им государственности, но и догматам веры.

Из всего вышесказанного достаточно отчетливо видно, что социально-политические процессы изменения российской жизни, запущенные в эпоху Алексея Михайловича, привели не только к потере уверенности в светлом будущем для себя и своей страны достаточно широкого числа российских граждан, но и спровоцировали переосмысление духовных начал русского общества. Тем более, что по церковной реформе Петра I, контроль над умами граждан переходил в ведомство государства, что, по определению вызывало различные формы тихого, или не слишком протеста.

Европеизация России, включение православной церкви в штат государственных служащих и модные увлечения философским нигилизмом подготовили почву для того, чтобы образованные слои русского населения начали с презрением и недоверием относится к традиционному христианскому аппарату. Сюда же следует добавить и расширение кругозора и мобильности: не только высшие слои знати начали выезжать за границу и знакомиться там с бытом и условиями жизни людей, принадлежащих к другим конфессиям, но и активное проникновение и ассимиляция иностранцев в русскую жизнь. В постпетровской России появляется дифференциация не только классовая, но и духовная.

Проникновение на территорию Российского государства миссионеров и проповедников различных конфессий, умело использующих как невежество рядовых православных пастырей, так и запутанность, не всегда очевидный смысл библейских сказаний и возможность разночтения при их толковании также давали повод для собственного прочтения Священного писания. «Исполнилася и наша земля злыя тоя веры людии, понеже по всей земли варязи суть; велика нужда правоверным христианом, иже межи тех живуще в едином месте; да аще кто ублюдется от них, чисту веру нося, пред Богом станет одесную радующееся».[158] Характерной особенностью сектантских интерпретаций Библии является мифологическое отождествление отдельных фрагментов библейского текста с современными реалиями. Такое отождествление позволяло им самостоятельно, опираясь на Библию, квалифицировать свои и чужие действия как правильные или неправильные.

Эти основные претензии к православной церкви и использовали в своих аргументах основоположники первых сект на территории нашего государства. При всем том, что своей основной задачей они ставили возврат народа к чистоте первоначальной веры, сами они становятся объектами поклонения. Таким образом, мы можем говорить о том, что элита, вершащая миф, сама становится чем-то мифическим.

 

 



[1] Научные труды Московского гуманитарного университета. Вып. 115. М., 2010. С. 9.

[2] См.: Малькова Т.П., Фролова М.А. Массы. Элита. Лидер. М., 1992. С. 15.

3 См. Ашин Г.К. Элита // Глобалистика: Энциклопедия / Гл.ред. И.И. Мазур, А.Н. Чумаков. М., 2003.

[3] См.: Карабушенко Н.Б. Теоретико-методологические основы психологии элит (История и современность). М., 2007; Она же. Психология российских элит: теоретико-обобщенная и реальная модели. М., 2009; Карабушенко П.Л., Карабушенко Н.Б. Психологические теории элит. М., 2006.

[4] См.: Шестопал Е.Б. Психологический профиль российской политики 90-х. Теоретические и прикладные проблемы политической психологии. М., 2000; Она же. Психология восприятия власти. Гл. 1. ИНО-Центр, 2002; Образы российской власти: От Ельцина до Путина/ Под ред. Е.Б. Шестопал. М., 2009. и др.

[5] Знание. Понимание. Умение. 2008. №2.

[6] Журавлев А.Л. Историческая психология в контексте современной психологической науки// Историческая психология: предмет, структура и методы. М., 2004. С. 8-9.

[7] Сартр Жан Поль. Проблемы метода. М., 1994. С. 205-206.

[8] Зеленкова Т.В. Прогрессивные тенденции развития психологии в контексте интеграционных процессов в современной науке// Прогресс психологии: критерии и признаки. М., 2009. С. 34-35.

[9] Тощенко Ж.Т. Парадоксальный человек: монография. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2008. С. 388.

[10] См.: Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М., 2004.

[11] НГ - Политика. 2010. 10 мая.

[12] НГ - Сценарии. 2010. 27 апреля.

[13] Рубанов В.А. Безопасность и мораль// НГ - Сценарии. 2010. 27 апреля.

[14] См.: Воронов В. Стоп, кадр!// Совершенно секретно. 2010. №2. С. 10.

[15] См.: Воронов В. Указ. соч. С. 10-11.

[16] Российская газета. 2000. 29 сентября.

[17] Литературная газета. 2008. №10.

[18] Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории. Ч.1. Сущность и задачи философии истории. 2-е изд. СПб., 1887. С. 268, 271.

[19] См.: Анналы экономической и социальной истории. Избранное. М., 2007. С. 15, 17, 20, 22.

[20] См.: Браун Е. Школа Анналов - «новая историческая школа» // Анналы экономической и социальной истории. Избранное. С.11.

[21] Анналы экономической и социальной истории. Избранное. С. 13.

[22] Зеньковский В.В. История русской философии. 2-е изд. Париж, 1989. Т. 1. С. 20; Т. 2. С. 11.

[23] Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории. Ч.1. С. 271; Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса) // Социология истории Николая Кареева. СПб., 2000. С. 94, 108.

[24] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса) С.119.

[25] Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории. Ч.1. С. 53.

[26] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 22, 55-57, 59.

[27] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 172-175.

[28] Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории. Ч.1. С. 298.

[29] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 95.

[30] Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории. Ч.1. С. 165, 270.

[31] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 93.

[32] Там же. С. 94.

[33] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 98-99.

[34] Там же. С. 99-101.

[35] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 101-102.

[36] Там же. С. 103-105.

[37] Там же. С. 105.

[38] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 17, 109.

[39] Там же. С. 110-111.

[40] Там же. С. 107.

[41] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 116-118.

[42] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 123-124.

[43] Там же. С. 137-138.

[44] Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса). С. 139-140.

[45] Ключевский В.О. Методология русской истории // Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Т. VI. М., 1989. С. 21-23.

[46] Федотов Г.П. Россия Ключевского // Федотов Г.П. Судьба и грехи России (избранные статьи по философии русской истории и культуры). Т.1. СПб., 1991. С. 332.

[47] Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 80-84.

[48] Анкерсмит Ф., Франклин Р. Возвышенный исторический опыт. М., 2007. С. 22, 29, 32, 314.

[49] См.: Мегилл А. Историческая эпистемология. М., 2007. С. 22.

[50] Анкерсмит Ф. Указ. соч. С. 36, 461, 479.

[51] Ключевский В.О. Курс русской истории // Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Т. 1. С. 354-357, 365.

[52] Ключевский В.О. Курс русской истории. Т. 2. С. 30-33, 41, 49.

[53] Ключевский В.О. Дневники и дневниковые записи // Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Т. IX. С. 292-293.

[54] Там же. С. 361, 362.

[55] См.: Новикова Л.И., Сиземская И.Н. Русская философия истории: Курс лекций. М., 1997. С. 163.

[56] Там же. С. 330-331.

[57] Анкерсмит Ф. Указ. соч. С. 434, 442, 443.

[58] Ключевский В.О. Курс русской истории. Т. 3. С. 270-273.

[59] Соколова Е.О. Новая Российская региональная политическая элита // Управление мегаполисом. 2010. № 4. С. 229-232.

[60]В Начальном своде (по Новгородской I летописи младшего извода): Полное собрание русских летописей (далее - ПСРЛ). Т.3. М., 2000. С.171 (то же в «Повести временных лет» и в агиографических памятниках).

[61] В Повести временных лет: ПСРЛ. Т.1. М., 1997. Стб.155; Т.2. М., 1998. Стб.143; Т.38. М., 1989. С.67.

[62] ПСРЛ. Т.1. Стб.281; Т.2. Стб.257 (с учётом разночтений).

[63] Древнерусские патерики. М., 1999. С.7-8.

[64] ПСРЛ. Т.2. Стб.22; Т.38. С.20.

[65] ПСРЛ. Т.2. Стб.23; Т.38. С.20.

[66] См.: Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 2000. С.288-289.

[67] ПСРЛ. Т.1. Стб.46-47; Т.2. Стб.35-36; Т.38. С.25-26.

[68] Алексеев С.В. Формирование политической структуры Киевской Руси // Вопросы российской государственности: история и современные проблемы. М., 1999. С.8-12.

[69] См.: Там же. С.12.

[70] См.: ПСРЛ. Т.3. С.109-110.

[71] Там же. С.110.

[72] Там же.

[73] Там же. С.124; Т.1. Стб.74 (более точное написание).

[74] См.: ПСРЛ. Т.1. Стб.9; Т.2. Стб.7; Т.38. С.13.

[75] См.: ПСРЛ. Т.3. С.107.

[76] Упоминается как соратник Святослава в Начальной летописи (ПСРЛ. Т.3. С.123-124) и как подписант, наряду со Святославом, договора с греками, включенного в Повесть временных лет (ПСРЛ. Т.1. Стб.72; Т.2. Стб.60; Т.38. С.36).

[77] См.: Бибиков М.В. Byzantinorossica. Свод византийских свидетельств о Руси. Т.2. С.299, 305 (Лев Диакон), 322 (Иоанн Скилица).

[78] ПСРЛ. Т.3. С.118-119.

[79] См.: ПСРЛ. Т.3. С.124-127.

[80] ПСРЛ. Т.3. С.131, 175.

[81] Особое житие // Милютенко Н.И. Святой равноапостольный князь Владимир и Крещение Руси. СПб., 2008. С.474. См. также: Алексеев С.В. «Вещий Священный» (Князь Олег Киевский) // Русское средневековье. 1998. № 2. С.23.

[82] Столярова Л.В. Свод записей писцов, художников и переплётчиков древнерусских пергаменных кодексов XI-XIV вв. М., 2000. С.13-17.

[83] См.: ПСРЛ. Т.3. С.172, 557.

[84] Древнерусские патерики. С.48-49.

[85] Ср.: Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. М., 1982. С.250-252; Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С.545-549.

[86] Толочко П. П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев, 1982. С. 216.

[87] Котляр Н. Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб., 2003. С. 162.

[88] Толочко П. П. Указ. соч. С. 84.

[89] Котляр Н. Ф. Указ. соч. С. 166.

[90] Полное собрание русских летописей (далее: ПСРЛ). Т. I. М., 2001. Стб. 355.

[91] ПСРЛ. Т. II. М., 2001. Стб. 683.

[92] ПСРЛ. Т. II. Стб.317, 527, 538, 630.

[93] Толочко П. П. Указ. соч. С. 217.

[94] ПСРЛ. Т. II. Стб. 252, 538.

[95] Толочко П. П. Указ. соч. С. 220.

[96] Татищев В. Н. История Российская.: В 7-ми т. М.;Л., 1963. С. 146.

[97] ПСРЛ. Т. I. М.. 2001. Стб.297 - 298.

[98] ПСРЛ. Т. II. Стб. 603 - 604.

[99] ПСРЛ, Т. II. Стб. 538.

[100] Там же. Стб. 683.

[101] Там же. Стб. 648.

[102] Там же. Стб. 528, 538, 541.

[103] Там же. Стб. 538, 541.

[104] Эта должность считалась наиболее почетной прежде всего среди младших князей. Значение ее объяснялось тем, что в случае победы передовые части, как правило, первыми захватывали добычу. Поэтому назначение в авангард получали прежде всего князья, чьи владения в наибольшей степени страдали от половецких набегов. Захваченная при действиях «напереде» добыча позволяла в некоторой степени компенсировать понесенные потери. В 80-е гг. XII в. командование авангардом часто поручалось переяславскому князю Владимиру Глебовичу (ПСРЛ, Т.II. Стб. 628, 631,635,652).

[105] ПСРЛ, Т. II. Стб. 632.

[106] Нередко вместо справедливого распределения между всеми участниками похода, великий князь не прочь был присвоить себе добычу, что приводило к ссорам и конфликтам прямо на поле боя. Во время похода против половцев в 1168 г. князья оказались обижены на киевского князя Мстислава за то, что он оставил остальные полки, а сам ночью втайне послал свою дружину вперед преследовать отступавших кочевников, чтобы ни с кем не делиться добычей[106]. В результате, когда на следующий год Мстислав задумал новый поход в степь, они отказались его поддерживать, а спустя несколько месяцев изгнали из Киева (ПСРЛ. Т.II. Стб. 540, 543 - 545).

[107] Интересно отметить, что во время похода объединенных русских ратей против половцев в 1103 г., плененный половецкий хан Бельдюз обратился с предложением выкупа за свое освобождение, в первую очередь. к киевскому князю Святополку Изяславичу, лишь номинально являвшемуся главой русского воинства, а не к переяславскому князю Владимиру Мономаху, который был фактическим руководителем похода (ПСРЛ. Т. II. Стб. 255).

[108]ПСРЛ. Т. II. Стб. 308, 485, 668.

[109]. ПСРЛ. Т. II. Стб. 209. ПСРЛ. Т. I. Стб. 314.

[110] ПСРЛ. Т. II. Стб. 207 - 208.

[111] Там же. Стб. 295.

[112] Там же.

[113] Там же. 310,312 - 313.

[114] Котляр Н. Ф, Дипломатия Южной Руси. СПб.. 2003. С. 167.

[115] ПСРЛ. Т. II. Стб. 304 - 306.

[116] ПСРЛ. Т. II. Стб. 310, 312, 478 - 479, 683.

[117] Татищев В. Н. История Российская. Т. II. М., 1962. С. 375.

[118] ПСРЛ. Т. II. Стб. 291.

[119] Там же. Стб. 525 - 526.

[120] Там же.

[121] Пыляев М.И. Старая Москва. М., 1990. С. 357.

[122] См. Боханов А.Н. Крупная буржуазия России (конец XIX века-1914 год). М. 1992. С. 29-30.

[123] См. Боханов А.Н. Указ. соч. С. 31.

[124] См. там же. С. 39.

[125] ЦИАМ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 124. Л. 13; Д. 3094. Л. 58.

[126] ЦИАМ. Ф. 40. Оп. 1. Д. 51. Л. 168-168 об.; Ф. 51. Оп. 5. Д. 133. Л. 43.

[127] См. Боханов А.Н. Указ. соч. С. 47.

[128] См. там же. С. 69.

[129] См. Рябушинский В.П. Указ. соч. С. 163-169.

[130] Шепелев Л.Е. Промышленная буржуазия и Государственная Дума / Проблемы социально-экономической истории России. СПб., 1991. С. 18.

[131] См. Боханов А.Н. Указ. соч. С. 69.

[132] См. там же. С. 69.

[133] См. там же. С. 70-71.

[134] См. там же. С. 72.

[135] См. там же. С. 74.

[136] Лидер московского купечества Н.А.Найденов (по воспоминаниям Н.А.Варенцова «Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое») // Отечественная История. М., 1997. №5. С. 143.

[137] См. там же. С. 144.

[138] Боханов А.Н. Указ. соч. С. 74.

ры истории МосГУ               ТВЕ ЭПОХ: СРЕДНЕВЕКОВЬЕ И РАННЕЕ НОВОЕ ВРЕМЯ____________________________________________________

1 Блонский Л.В. Царские, дворянские, купеческие роды России. М., 2007. С. 45-48.

[140] Карамзин Н.М. Путешествие вокруг Москвы. В кн.: Записки старого московского жителя: Избранная проза. М.. 1986. С. 264.

[141] Подробнее об этом см.: Барышников М.Н. История делового мира России: Пособие для студентов ВУЗов. М., 1994. С. 112-115.

[142] Письма Петра Великого графу П.Б. Шереметеву. М., 1774. С. 4.

[143] Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзьями. М., 1990. С. 202.

[144] http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B0

[145] http://literatorz.ru/13/

[146]Лисейцев Д.В., Рогожин Н.М. Россия после Смуты - время выбора // Отечественная история. 2008. №5. С. 41.

 

[147] Румянцев В.С. Народное антицерковное движение в России в XVII веке. М., 1986. С.81.

[148] Зеньковский С.А. Русское старообрядчество: духовные движения семнадцатого века. М., 1995. С. 152-154.

[149] См.: Панченко А.А. Христовщина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М., 2002. С. 105-107.

[150] Зеньковский С.А. Русское старообрядчество: духовные движения семнадцатого века. М., 1995. С.150.

[151] Румянцев В.С. Народное антицерковное движение в России в XVII веке. М., 1986. С.76.

[152] См.: Панченко А.А. Христовщина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М., 2002. С.125.

[153] http://militia-dei.spb.ru/?go=mdbase&id=326

[154]  Энциклопедический словарь Брокгауза и ЕфронаБуква С >>> http://bibliotekar.ru/bes/143.htm

[155] См.: Панченко А.А. Христовщина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М, 2002. С.171.

[156] Цит. по: Эткинд А. ХЛЫСТ (Секты, литература и революция). М, 1998. С. 90.

[157] См.: Эткинд А. ХЛЫСТ (Секты, литература и революция). М, 1998. С. 90.

[158] Из послания Феодосия Печерского князю Изяславу. Цит. по: м. Макарий. История Русской церкви. Том 2. Отдел 3, Глава VII. Отношение русской церкви к другим церквам и обществам религиозным. - http://www.magister.msk.ru/library/history/makary/makary.htm