Восприятие России иностранными путешественниками

В. Митин

 

 

“А где же медведи?” Этот вопрос озадачил меня еще три года назад. Озадачил не меньше изумленных французов, узнавших, что я, тогда еще ученик “французской” школы № 1251, приехал не из южных Испании и Италии, не из консервативной Англии или свободных Нидерландов, и не из прагматичной Германии, а из “холодной темной России”, да еще и без медведей. Да, и даже в наше время высоких технологий и сверхскоростных СМИ иностранцы порой не могут найти “далекую” Россию на глобусе. “Просвещенная” Европа иногда и не догадывается, что Россия и Украiна – это, как говорят “у нас” в Одессе, “две большие разницы”. Что же тогда говорить об особенностях русской жизни? Предвижу возражения на этот счет – мол, когда был СССР, все о нас знали, и только когда он развалился, с нами никто считаться и не стал. Но если вникнуть в проблему поглубже, то станет ясно, что истоки неведения иностранцев о России и русских надо искать в истории.

Вследствие отчуждения между Западной Европой и Россией, продолжавшегося вплоть до XVIII века, западноевропейское общество оставалось почти в совершенном неведении о положении и судьбах России. Вследствие этого неведения в нем распространились и укоренились странные представления об этой стране. В начале XVIII столетия русский резидент при одном из западноевропейских дворов, подыскивая деловых людей для Петра, жаловался на то, что эти люди боятся ехать в Россию, думая, что ехать туда – значит ехать “в край света”, что эта страна “с Индиями граничит”. Но между тем, в то самое время, как в Западной Европе господствовали такие представления о России, ни одна европейская страна не была столько раз и так подробно описана путешественниками из Западной Европы, как отдаленная лесная Московия. Чем первобытнее и малоизвестнее для путешественника страна, в которую он попал, чем более представляет она новых для него особенностей, тем сильнее затрагивает она его любопытство и тем легче дается наблюдательному глазу. Известно, как трудно развивается в человеке и в народе способность оглядеться на себя, на пройденное и сделанное, как вообще трудно отрешиться на время от окружающего, стать в стороне от него, чтобы окинуть его спокойным взглядом постороннего наблюдателя. Также известно, как сильно помогает обсуждению себя и своего положения возможность сравнения, возможность видеть, как живут и действуют другие.

Зачастую, незнакомый или малознакомый с историей народа, чуждый его понятиям и привычкам иностранец не мог дать верного объяснения многих явлений русской жизни, часто не мог даже беспристрастно оценить их, выявить из них самые заметные черты, наконец, высказать непосредственное впечатление, производимое ими на непривыкшего к ним человека.

В большей части случаев западноевропейский путешественник не мог верно оценить явления нравственной жизни. Нравственный быт и характер русских людей описываемого времени должен бы казаться ему слишком странным, слишком несходным с основными его понятиями и привычками. Оттого иностранные известия очень отрывочны и бедны положительными указаниями. Зато в этих известиях дано слишком много места личным, произвольным мнениям и взглядам самих писателей, часто бросающим ложный свет на описываемые явления.

Внешние явления, наружный порядок общественной жизни, ее материальная сторона - вот что с наибольшей полнотой и верностью мог описать сторонний наблюдатель.

Московское государство долго не обращало на себя внимание Западной Европы, не имевшей с ним никаких общих интересов. Только со второй половины XV века, то есть с того времени, когда окончилось образование государства, начинает оно завязывать слабые, часто порывавшиеся отношения с некоторыми западноевропейскими государствами. Но скоро разные исторические обстоятельства подали повод к более близким контактам с Москвой.

Религиозное движение XVI века заставило римских пап обратить взоры на Восточную Европу, что вызывало длинный ряд записок (Иовий, Фрабри, Поссевино) о нравственном и религиозном состоянии Московского государства. Достоверного они сообщали мало. Отличительная черта этих записок состояла в том, что составители особенно выгодно отзываются о религиозном чувстве русских.

В 1 половине XVI века завязались торговые сношения с Англией. Содержание и характер описаний определялись теми практическими целями, которыми руководствовались их составители. По достоверности и обилию подробностей эти записки можно отнести к лучшим иностранным сочинениям о Московском государстве.

Смутному времени мы обязаны несколькими любопытными записками иностранцев о шумных событиях той эпохи. В них описывается как внутреннее состояние Московского государства, так и – довольно подробно – его география. Много писалось о Московском дворе и его дипломатических обычаях. Много внимания уделяли авторы XVII века внешнему облику и обычаям русских.

Считаю необходимым подробнее остановиться на появившейся уже в XIX веке книге маркиза Альфреда де Кюстина “Николаевская Россия”. Она стоит среди всех особняком – и по содержанию, и по выпавшему на ее долю ошеломляющему успеху. Эта книга является, наверное, наиболее критическим произведением из более или менее известных записок иностранцев. В ней содержится много поверхностных, высокомерных, несправедливых обвинений России и русского народа, иной раз просто нелепостей. Отвращение, вызванное увиденным в николаевской России, он и не пытался скрыть: “Когда ваши дети вздумают роптать на Францию, прошу вас, воспользуйтесь моим рецептом, скажите им: поезжайте в Россию... Каждый, познакомившейся с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране. Всегда полезно знать, что существует на свете государство, в котором немыслимо счастье, ибо по самой своей природе человек не может быть счастлив без свободы”.

Неумение отделить систему от народа наложило неизгладимый отпечаток на взгляд Кюстина на русских людей. Проявление всех пороков, свойственных господствующему в стране самодержавному строю, Кюстин искал в национальном характере и потому очень часто попадал впросак. Удивительно, как человеку аналитического ума и редкой наблюдательности не приходило в голову, что изменившиеся условия могли бы резко изменить состояние народа, пробудив его к жизни после долговременной дремоты. А ведь так и произошло. После удушающей атмосферы николаевского царствования наступило сперва время “оттепели”, а затем и “великих реформ”. И откуда что взялось – и блестящая свободная публицистика, и общественное мнение, и смелые реформаторы, – и все это решительно противоречило “рабству”. Впрочем, и самого Кюстина иногда посещало сомнение. В одном месте своей книги он пишет о сложном переплетении причин, приведших к возникновению самодержавной системы: “Я не знаю, характер ли русского народа создал таких властителей, или же такие властители выработали характер русского народа... Но мне все же кажется, что здесь налицо обоюдное влияние. Нигде, кроме России, не мог бы возникнуть подобный государственный строй, но и русский народ не стал бы таким, каков он есть, если бы он жил при ином государственном строе”.

Безусловно, следует просматривать записки иностранцев о России с предельной разборчивостью и осторожностью. Ведь большинство из них оставлялось наугад, по слухам, делая общие выводы по исключительным, часто случайным явлениям. А публика, для которой они составлялись, не могла ни возражать, ни проверять их достоверность. Недаром один из иностранных писателей еще в начале XVIII века сказал, что “русский народ в продолжение многих веков имел то несчастье, что каждый мог свободно распускать о нем по свету всевозможные нелепости, не опасаясь встретить возражения”.

До чего же дошло? “Рокки IV”, “Армагеддон”, “Рембо II”, “Не отступать и не сдаваться”... – список бесконечен. А ведь эти кинофильмы видел весь мир. Неужели мы так и останемся страной, на которую будут показывать пальцем и приводить в пример как “эталон” насилия, бесправия, бесчестия... И пока у иностранцев при знакомстве будет так или иначе возникать вопрос “А где же медведи?” – нашим лозунгом, как в известном всем рекламном ролике, должен оставаться тот самый “Надо что-то менять!”

 


Ист.: Актуальные проблемы истории : сб. ст. и тезисов. Вып. 4. / под общ. и науч. ред. А. А. Королева ; Моск. гуманит.-социальн. академия. Кафедра истории М. : Социум, 2001.